В московском издательстве «Эксмо» вышел в свет сборник рассказов «Крым, я люблю тебя»

0
13

Что такое Крым? Сон, ставший явью или явь, напоминающая грёзы? Культурная сокровищница или узел исторических противоречий? Романтический Эдем, прославленный великими поэтами или скалистые берега, хранящие эхо военных подвигов? Крым ? разный. И каждый из нас его любит по-своему!

36 авторов разных национальностей и политических убеждений, восходящих звезд и признанных мастеров объединились, чтобы открыть тысячам читателей свой Крым ? край мифов и реалий, надежд и разочарований, поражений и побед. Среди авторов: Михаил Елизаров, Роман Сенчин, Вадим Левенталь, Андрей Битов, Даниэль Орлов, Фарид Нагим, Платон Беседин, Александр Грановский, Ирина Горюнова, Андрей Коровин.

Включенные в сборник рассказы различны по стилю и тематике. Но все их объединяет авторская искренность и желание раскрыть тайну Крыма, ответив на вопрос: в чем состоит магнетическая притягательность этого края. Издание сборника «Крым, я люблю тебя!» ? международная инициатива современных писателей, вдохновленных культурой, историей, природой Крыма.

В московском издательстве «Эксмо» вышел в свет сборник рассказов «Крым, я люблю тебя»

МИХАИЛ ЕЛИЗАРОВ, РОМАН СЕНЧИН, АНДРЕЙ БИТОВ, ВАДИМ ЛЕВЕНТАЛЬ

в числе 36 авторов нового сборника рассказов о Крыме

«Это не коллекция признаний в любви чудесному полуострову, и не справочник путешественника, а подборка текстов, касающихся всех аспектов человеческого бытия – смерти, дружбы, ревности, страсти, безвозвратного течения времени, фатальных изгибов судьбы. Благодаря сборнику «Крым, я люблю тебя» читатель не только увидит Крым в уже многократно представленных и в новых художественных ракурсах, но и познакомится с творчеством современных авторов, как популярных, так и малоизвестных»

Журнал «Читаем вместе» №7, 2015

«Крым не разделяет, а объединяет, говорит о любви и созидании, о мире, который жив и существует, пока существует красота, пробуждающая в людских душах свет, доброту, сострадание»

Ирина Горюнова, писатель, составитель сборника «Крым, я люблю тебя!»

Более подробную информацию о новинке можно получить: «Эксмо», Игорь Воеводин +7 (495) 411-68-59, доб. 2625 E-mail: voevodin.ia@eksmo.ru

Ниже, мы публикуем отрывок из рассказа «Субтропики» Владимира ГУГА:

Пролог

Кто-то скажет: «Такого не может быть! Автор — шизофреник!». Но не стоит преждевременно сверлить свой висок указательным пальцем. Факты, изложенные ниже, неопровержимо доказывают, что искривления времени-пространства иногда принимают самые причудливые формы. Когда-то громадная черноморская волна размером с десятиэтажный дом разбилась о прибрежные глыбы. Грохот субтропической пучины стремительно взметнулся над скалами, достав до самых звезд, пингпонгово отскочил от небесной тверди и глухо шмякнулся в комариных лесах где-то на северо-востоке. Через некоторое количество лет упавшее эхо взбесившейся стихии материализовалось.

Каховка

Черноморское побережье Москвы раньше называлось Севастопольским районом. А еще раньше — Советским. Не убери власти название «советский», может быть, Советский Союз и не развалился бы. В мире же все связано. И названия с именами даются не просто так.

Московское Причерноморье — самое благодатное место столицы. Здесь не было и уже, наверное, никогда не будет никаких крупных промышленных заведений. По сути, это южная провинция Москвы, живущая по своим южным законам. Ближайший родственник московского Причерноморья — Замоскворечье, тоже провинция, но уже пожилая, музейно-историческая.

Этот край — обычный рай. Недаром здесь когда-то тоскливо дремали здания с религиозными названиями: райисполком, райком, районо. Такие «райки» имелись и в других уголках Москвы, но в наших краях они смотрелись особенно уместно. Разумеется, единственный заводик на черноморском побережье Москвы назван по-морскому — «Чайка». На этом предприятии с пернатым названием работали школьники. Эксплуатацию детей в СССР запрещали, но все-таки ребята с приморских улиц работали в цехах «Чайки». Работа эта называлась «упэка».

Завод с романтическим названием, располагавшийся на перекрестке Одесской и Малой Юшуньской, медленно разваливался и разворовывался. Он исчезал неспешно, но зримо, будто таял: кирпичик за кирпичиком, деталька за деталькой. В цехах «Чайки» школьники собирали удивительные штуки: крохотные компасы для кожаных браслетов наручных часов и маленькие электромоторчики для механических игрушек. Компасы были чистой бутафорией, их стрелки не указывали юг и север, а просто неприкаянно болтались под прозрачным колпачком. Заводик выпускал еще один вид бутафории — портретики Гагарина. Они отличались от компасов только тем, что вместо букв W-N-E-S в кружке улыбалась веселая рожица первого космонавта планеты Земля. У мужчин ремни для часов с Гагариным пользовались большим спросом. Мой дед тоже носил часы с улыбкой Юрия Алексеевича.

Ландшафт территории завода передавал обаяние послевоенной разрухи: овраги, ямы, нагромождение поломанных станков, ржавая кабина грузовика, свалка отходов производства. Ну, и говно, конечно, попадалось. Там не хватало только обгоревшей башни танка и пары скелетов в военной форме. И все это чудо утопало в зарослях лопухов и крапивы. Слоняться по пост-апокалиптическому миру «Чайки» можно было вечно. Единственное, что омрачало наши сталкерские походы — примыкавшая к забору завода территория школы-интерната. По негласному закону «Чайка» находилась во владении интернатских. Поэтому мы ходили по заводскому хозяйству настороженно, постоянно оглядываясь. Так уж повелось: обитатели школы-интерната на Каховке считались неприкасаемыми беспредельщиками. Они нас били и отнимали мелочь. Как-то около ворот интерната на меня напали два воспитанника интерната. У одного на кулак был надет подшипник. Мальчик мне сказал: «Мы, интернатские, все психованные, больные на голову. Если не отдашь мелочь — зубы вышибу».

Лишаться зубов мне не хотелось. Поэтому я отдал ему пятнадцать копеек одной монетой. Интересно, что интернатские вдали от своей обители проявляли просто какие-то чудеса трусости. Они передвигались по причерноморским улочкам — Одесской, Керченской, Каховке, Большой и Малой Юшуньской — какими-то коротенькими заячьими перебежками, а завидев группу местных пацанов в пять и более человек, неслись сломя голову в сторону своего интерната.

К нашему неземному восторгу, детский завод, пропахший горелой пластмассой, выдавал колоссальное количество брака: его мусорные контейнеры просто ломились от слитков компасов и недоделанных электромоторчиков. Иногда нам удавалось вынести с зашарпанной «Чайки» расплавленную глыбу, состоящую из сотен компасов, и спрятать ее в подвале жилого дома. Выковырянные из глыбы кружки с бессмысленно дрожащей двухцветной стрелкой я обменивал на всякую дребедень: вкладыши из упаковок иностранных жвачек, марки, значки. Бывало, я шатался по району с карманами, плотно набитыми компасами, понимая, что помойки этими романтическими атрибутами были завалены неспроста. Искусственный компас хоть и бутафория, но все-таки символ морских путешествий. А мы ведь жили на морском побережье Москвы.

Летом мы втихаря ходили плескаться в заросший тиной, кишащий пиявками пруд, расположенный между улицей Каховка и Балаклавским проспектом. Честно говоря, это был даже не пруд, а огромная большая теплая лужа с мелкой рыбой, стрекозами и прочей чудесной живностью. «Пляж» представлял собой крохотную проплешину, вытоптанную до пуленепробиваемой твердости. Пятачок, облюбованный купальщиками и купальщицами, отделяла от мира огромная ржавая труба диаметром не менее метра. Летом к ней невозможно было прикоснуться — горячо. Шагнув в воду с пляжного берега, даже высокий человек моментально погружался в воду по грудь. Ну, а обычный ребенок уходил с головкой. Зато проплыв по направлению к центру лужи метров двадцать, купальщик достигал острова. На нем ребенок лет десяти уже мог стоять в воде по колено. Но долго стоять на острове тоже не выходило: ноги довольно быстро утопали в иле. Во время заплыва на остров важно было не наткнуться на угловатые железки, торчащие из дна лужи.

Иногда на пляж приходили девчонки. Одной из купальщиц я даже помог доплыть до острова, а потом подарил ей портретик Гагарина, предназначенный для ремешка часов. Ну, как помог? Просто плыл рядом и следил, чтобы она не утонула. Честно говоря, мне очень понравилось быть ее водным проводником. Когда мы достигли острова, она схватила меня за руку и задрожала. Ее рука была белая, холодная, покрытая гусиной кожей. Все время, пока мы торчали на острове, она сжимала мой локоть. А мне было приятно, что она боится и что я — единственная ее «соломинка» посредине этого черного страшного пруда, в котором каждое лето кто-нибудь тонул.

На пляже девчонки обычно сидели отдельно от нас, но потом — слово за словом, шутка за шуткой — мы объединялись в одну компанию.

Вообще, конечно, пруд был не нашей вотчиной. Он скорее находился в зоне влияния пацанов с Балаклавского проспекта, но все-таки это место считалось как бы общественной нейтральной землей. Сюда приходил народ и с Каховки, и с Балаклавы, и с Одесской, и с Керченской, и даже с далекой Азовской.

На пляже мы курили собранные по округе и в подъездах бычки. Иногда я по просьбе своих корешей читал с выражением оду окуркам:

«Во рту — говно, курить охота,
А денег — только пятачок,
но вдруг в углу находит кто-то
полуистоптанный бычок!
И крики радости по праву
Из глоток жаждущих слышны.
Я вам пою, пою вам славу
Бычки, окурки, долбаны!»

После прочтения я кланялся. И все ржали.

— Знаешь, чем отличается долбан от бычка? — спросил я девушку, которая плавала со мной на остров. — Бычок — это притушенный окурок, а долбан — это самокрутка, набитая табаком, ссыпанным из разных окурков. Поняла?

Она выпустила изо рта облачко дыма и задумчиво на меня посмотрела. Мне показалась, что моя попытка блеснуть эрудицией не произвела на девчонку никакого впечатления.

Материал предоставил Игорь ВОЕВОДИН

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here