Автор – известный московский поэт, но проза ли поэта – данный роман? Инга Кузнецова сразу резко выстраивает отношения с предметами: «Я – человек-письмо… Я – человек-письмо-в бутылке». И потом говорит про не выключенный утюг и угловатость Вселенной… Да передо мной философский манифест!

«Физика и Метафизика данного мира вполне себе строги и отчётливы: стеклянное тело, предоставленное самому себе, лежит или несётся, спотыкаясь, по направлению к станции Метро» — говорит мне Женщина с обложки. Мне кажется, что, если она поднимет голову, то её волосы так и останутся лежать, как в парикмахерской. Она могла бы с выражением надиктовать целый учебник геометрии. Да, да, соглашаюсь я. (Всё верно. Достаточно вспомнить положение её рук, образующих мистический знак «М»).

Это – Мир Дзинь. Первое, что известно о нём: он — стеклянен, хрупок, но при этом неустойчив и текуч. Внутренне – алхимическая лаборатория Фауста, с трубками, колбами и ретортами. Внешне — брейгелевский лёд, взятый в рассмотрение вместе с бегущими по нему собаками и опережающим их свистом охотников. Константой здесь является не скорость света, а скорость звука. Звук в Мире-Дзинь абсолютен и вездесущ. Настолько, что даже время, осыпающееся со звёзд, – это только созвучие, имя, а из музыки может родиться всё, что угодно.

Не выключенный утюг сначала кажется мне случайной психологической деталью, указывающей на рассеянность, ветреность и возвышенность Женщины-Книги. Но я снова ошибаюсь. Это потому, что я ничего не знаю об экологии предметов. Она здесь тоже весьма отчётливо и решительно манифестируется: «я больше никогда не буду резать мясо ножом… я больше не могу видеть мертвых живых… животных, спинных, захребетных, ручных, позвоночных… пополнять ими свой состав… я больше не могу соприкасаться с трупами слов… и с чучелами событий… к черту состав, лучше совсем ничего, чем целенаправленно мертветь… это и так происходит, само собой… я больше не могу резать упругое… слишком много охотников, прячущихся в кустах… слишком многие знают, где сидит фазан… а я не желаю знать… лучше никакого спектра, лучше черно-белое… лучше немое… пусть фазан себе сидит… или сазан… пусть фазан летит… или плывет… у меня другая фаза… другой сдвиг… в чем-то каждый — фазан…».

Инициатива переходит к предметам, которые отказываются быть объектами охоты или внимания. Наоборот, они, нередко, сами проявляют активность и начинают наступление, дорастая в своей энергетике до символов. (В этот самый момент я понимаю, почему Маркс ходит в пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Всё дело в глубине закопа в тему опредмечивания – распредмечивания человека). Как оно обстоит на самом деле, может увидеть только слепой крот из подземелья, или услышать, или унюхать. В результате, всё уравнивается в своём онтологическом значении – кони, люди, бокалы, родственники, перелётные птицы, небесные тела, джинсы… Подобного равенства не наблюдалось со времён статуарного античного Космоса. Но оно здесь, в Мире Дзинь заходит ещё дальше. Женщина говорит: «Всё, что я могу, — только подчеркнуть переживание. Переживание остроты всего».

Стирается даже сама грань между «быть» и «не быть», между настоящим прошедшим и настоящим ненастоящим. Я представляю, как Гамлет снимает с себя мятые джинсы и растеряно отдаёт их ей, чтобы она погладила их не выключенным утюгом. (Язык не поворачивается сказать: «своим»). На самом деле, утюг не принадлежит никому и ничему. Всё, что она может, — это соединить существующий автономно утюг с гамлетовскими джинсами для непосредственной теплопередачи. Никакая насильственная термодинамика здесь невозможна. Джинсы являются равноправным субъектом и собеседником, обладающим собственной волей; утюг – тоже. И порой приходится долго и терпеливо ждать, пока они заговорят.

Физика в Дзинь-Мире, как ей и положено оказывается лишь наличным феноменальным выражением Метафизики. Тяжесть, вес, масса, касание, рикошет, острота – это, прежде всего, неотъемлемые атрибуты существования, а уже потом измеримые физические величины. То же самое касается и того, что принято называть «психологией». Строго говоря, её здесь вообще нет, она – поверхность и пройденный этап. Воспоминания, сновидения, визионерство – это не инсинуации психики, это почти что политически манифестируемое равноправие сна и яви. Борьба за их равные права.

Декарт, оказавшись внутри Мира Дзинь, и не подумал бы озаботиться логическим доказательством своего существования. К чему? Когда ты так чувствуешь бытийность прямо и непосредственно: «Я – едва могу быть, так мне остро» или когда ты занят непосредственным «опрокидыванием смерти». Я постепенно начинаю понимать, как связаны между собой предметы этого мира. Они участвуют в выживании друг друга. «Мы, говорили вещи, помогаем держаться, как передвижной дом. Он — почти такой, как та или тот, кто внутри».

Существовать – значит не быть воспринимаемым, а воспринимать, чувствовать, переживать, видеть и очень остро слышать. «Твоё наблюдение важно – возможно, важней буквального тебя». (Я, например, отчётливо вижу, как епископ Беркли переворачивается в гробу. Это похоже на то, как если бы его при помощи вертела обжаривали на огне).

К тому же существование ещё и удваивается, оно здесь двойственно. «Что, если переживание абсурдности не разрешать в отчаянье, а продолжать балансировать на ощущении несоразмерности буквальных и трансцендентных событий? Когда и мерцает то, и проступает другое?»

Метафизическая тяжесть бытия сконцентрирована не в предметах, а как бы в промежутках между ними. Там же скрывается и глубина. Человек абсорбирует тяжесть существования непосредственно. В этом различие, но не разница. Единственное, что можно сказать о предметах – они стремятся к невесомости. У людей с этим сложнее, поэтому они учатся танцевать с манекенами (опять же – предмет). Предметам может быть внутренне присуща определённая этика. Галилей удивился бы не тому, что чугунные пушечные ядра разного веса и размера в Мире Дзинь достигают поверхности земли одновременно, а тому, что они могут, проявляя деликатность, падать вровень с голубиными перьями. И дело здесь не в физическом вакууме, а в том, что они вошли в состояние «летяжести».

Промежуток – это не пустота, это топос, в котором конструируются неизбывные вопросы и смыслы: «Кто я? Где я?» И в этом смысле человек или предмет в промежутке оказывается всегда безнадёжно у-топичен и а-типичен (мне так и хочется сказать «как пневмония»). Углубляться в предметы или клеить им внешние ярлыки бессмысленно. В Мире Дзинь слова давно и безнадежно отклеились от вещей. Физиолог может сколько угодно рассекать скальпелем мозг или шинковать капусту — без разницы: внутри он не найдёт ничего. Женщина берёт нож и разрезает свой палец, наверное, чтобы доказать, что в смысле интенсивной, структурной глубины он пуст, но это потом.

В начале он – Неандерталец, Он, пернатый змей Кецалькоатль со страстью и яростью заталкивает её в такси и привозит к себе домой, чтобы затем поместить в одежный шкаф. Теперь она там будет жить. (Я знаю, что дети любят залезать в одежные шкафы, чтобы подолгу разговаривать со скелетами). Но разве здесь не начинается какое-то осознанное насилие? Кто его осознаёт? Мне кажется, что героиня таким образом сведена до уровня одежды, тряпичной куклы и пытается доказать себе, что насилие над ней естественно, и даже онтологически необходимо. «Невозможна тоска по насилию. Так ли это?» — спрашивает себя Женщина-Книга. У насилия есть миссия, у насилия есть функция. Манифест звучит теперь уже совсем неприкрыто и чисто, как труба:

«Объект только и возникает (как бы впервые) в настойчивом, грубо-ярком свете прожектора нашей мании». И далее: «Того, что считается умом, и для действий субъекта, и для жизни объекта совершенно не достаточно».

Мне кажется, что в этой точке невозвращения у Женщины с обложки всё сходится: палач создаёт жертву как демиург. Я вижу, как Он хватает её за волосы, заглядывает в глаза и произносит своим нечеловеческим, слишком нечеловеческим голосом: «Вот теперь, Освенцим моей нежности, Ты – есть».

Он сводит её раздвоенность воедино, и встраивает в мир исчезнувших различий. Вопросы: «Кто я?» и «Где я?» снимаются, отпадают сами собой. Нет никакой предустановленной гармонии, сматывая девайс, говорит он. (Я замечаю там среди прочих аксессуаров знаменитую плётку Ницше и траченный молью парик Лейбница).

И наконец, философия Женщины с обложки выливается в политический жест. Всё закономерно. Этическая термодинамика становится политической термодинамикой. Чистая политика – это политика чистой траты. В этом тоже есть что-то исконно греческое. Вы ничего не понимаете, кричит в микрофон она (микрофон ужасно фонит), слова и вещи изолгались. Так ничего не изменишь. Бороться с энтропией нужно в Космосе, а не в полисе.

«Зачем вы скучаете по вещам?! Не надо возвращений их, не надо имитаций! Давайте займемся промежутками! Они ведь, наконец, обнаружились! Промежутками между вещами. Давайте займемся прорехами между теснотой слов! Давайте установим новые связи между объектами, а объекты вообще оставим в покое! Давайте уважать личное пространство объектов!».

Я помню, что в доме где-то должны быть спички. Зажигалка в таком деле не годится, понимаю я, это — не комильфо. Спички, спички, — произношу я вслух.

«Чего ты там копаешься?» — спрашивает меня Женщина-Книга. Её голос слегка дрожит и срывается. Она хочет остаться, исчезнув.

Но я молчу. Не отвечаю. Я заворожен промежутками между нелепыми деревянными палочками с бугристыми серными головками.

Алексей СИНИЦЫН

18+

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.