В московском издательстве «Эксмо» вышел в свет сборник рассказов «Крым, я люблю тебя»

489

Что такое Крым? Сон, став­ший явью или явь, напо­ми­на­ю­щая грё­зы? Куль­тур­ная сокро­вищ­ни­ца или узел исто­ри­че­ских про­ти­во­ре­чий? Роман­ти­че­ский Эдем, про­слав­лен­ный вели­ки­ми поэта­ми или ска­ли­стые бере­га, хра­ня­щие эхо воен­ных подви­гов? Крым ? раз­ный. И каж­дый из нас его любит по-своему!

36 авто­ров раз­ных наци­о­наль­но­стей и поли­ти­че­ских убеж­де­ний, вос­хо­дя­щих звезд и при­знан­ных масте­ров объ­еди­ни­лись, что­бы открыть тыся­чам чита­те­лей свой Крым ? край мифов и реа­лий, надежд и разо­ча­ро­ва­ний, пора­же­ний и побед. Сре­ди авто­ров: Миха­ил Ели­за­ров, Роман Сен­чин, Вадим Левен­таль, Андрей Битов, Дани­эль Орлов, Фарид Нагим, Пла­тон Бесе­дин, Алек­сандр Гра­нов­ский, Ири­на Горю­но­ва, Андрей Коровин.

Вклю­чен­ные в сбор­ник рас­ска­зы раз­лич­ны по сти­лю и тема­ти­ке. Но все их объ­еди­ня­ет автор­ская искрен­ность и жела­ние рас­крыть тай­ну Кры­ма, отве­тив на вопрос: в чем состо­ит маг­не­ти­че­ская при­тя­га­тель­ность это­го края. Изда­ние сбор­ни­ка «Крым, я люб­лю тебя!» ? меж­ду­на­род­ная ини­ци­а­ти­ва совре­мен­ных писа­те­лей, вдох­нов­лен­ных куль­ту­рой, исто­ри­ей, при­ро­дой Крыма.

В московском издательстве «Эксмо» вышел в свет сборник рассказов «Крым, я люблю тебя»

МИХАИЛ ЕЛИЗАРОВ, РОМАН СЕНЧИН, АНДРЕЙ БИТОВ, ВАДИМ ЛЕВЕНТАЛЬ

в чис­ле 36 авто­ров ново­го сбор­ни­ка рас­ска­зов о Крыме

«Это не кол­лек­ция при­зна­ний в люб­ви чудес­но­му полу­ост­ро­ву, и не спра­воч­ник путе­ше­ствен­ни­ка, а под­бор­ка тек­стов, каса­ю­щих­ся всех аспек­тов чело­ве­че­ско­го бытия – смер­ти, друж­бы, рев­но­сти, стра­сти, без­воз­врат­но­го тече­ния вре­ме­ни, фаталь­ных изги­бов судь­бы. Бла­го­да­ря сбор­ни­ку «Крым, я люб­лю тебя» чита­тель не толь­ко уви­дит Крым в уже мно­го­крат­но пред­став­лен­ных и в новых худо­же­ствен­ных ракур­сах, но и позна­ко­мит­ся с твор­че­ством совре­мен­ных авто­ров, как попу­ляр­ных, так и малоизвестных»

Жур­нал «Чита­ем вме­сте» №7, 2015

«Крым не раз­де­ля­ет, а объ­еди­ня­ет, гово­рит о люб­ви и сози­да­нии, о мире, кото­рый жив и суще­ству­ет, пока суще­ству­ет кра­со­та, про­буж­да­ю­щая в люд­ских душах свет, доб­ро­ту, сострадание»

Ири­на Горю­но­ва, писа­тель, соста­ви­тель сбор­ни­ка «Крым, я люб­лю тебя!»

Более подроб­ную инфор­ма­цию о новин­ке мож­но полу­чить: «Экс­мо», Игорь Вое­во­дин +7 (495) 411–68-59, доб. 2625 E‑mail: voevodin.ia@eksmo.ru

Ниже, мы пуб­ли­ку­ем отры­вок из рас­ска­за «Суб­тро­пи­ки» Вла­ди­ми­ра ГУГА:

Про­лог

Кто-то ска­жет: «Тако­го не может быть! Автор — шизо­фре­ник!». Но не сто­ит преж­де­вре­мен­но свер­лить свой висок ука­за­тель­ным паль­цем. Фак­ты, изло­жен­ные ниже, неопро­вер­жи­мо дока­зы­ва­ют, что искрив­ле­ния вре­ме­ни-про­стран­ства ино­гда при­ни­ма­ют самые при­чуд­ли­вые фор­мы. Когда-то гро­мад­ная чер­но­мор­ская вол­на раз­ме­ром с деся­ти­этаж­ный дом раз­би­лась о при­бреж­ные глы­бы. Гро­хот суб­тро­пи­че­ской пучи­ны стре­ми­тель­но взмет­нул­ся над ска­ла­ми, достав до самых звезд, пинг­пон­го­во отско­чил от небес­ной твер­ди и глу­хо шмяк­нул­ся в кома­ри­ных лесах где-то на севе­ро-восто­ке. Через неко­то­рое коли­че­ство лет упав­шее эхо взбе­сив­шей­ся сти­хии материализовалось.

Кахов­ка

Чер­но­мор­ское побе­ре­жье Моск­вы рань­ше назы­ва­лось Сева­сто­поль­ским рай­о­ном. А еще рань­ше — Совет­ским. Не убе­ри вла­сти назва­ние «совет­ский», может быть, Совет­ский Союз и не раз­ва­лил­ся бы. В мире же все свя­за­но. И назва­ния с име­на­ми дают­ся не про­сто так.

Мос­ков­ское При­чер­но­мо­рье — самое бла­го­дат­ное место сто­ли­цы. Здесь не было и уже, навер­ное, нико­гда не будет ника­ких круп­ных про­мыш­лен­ных заве­де­ний. По сути, это южная про­вин­ция Моск­вы, живу­щая по сво­им южным зако­нам. Бли­жай­ший род­ствен­ник мос­ков­ско­го При­чер­но­мо­рья — Замоск­во­ре­чье, тоже про­вин­ция, но уже пожи­лая, музейно-историческая.

Этот край — обыч­ный рай. Неда­ром здесь когда-то тоск­ли­во дре­ма­ли зда­ния с рели­ги­оз­ны­ми назва­ни­я­ми: рай­ис­пол­ком, рай­ком, рай­о­но. Такие «рай­ки» име­лись и в дру­гих угол­ках Моск­вы, но в наших кра­ях они смот­ре­лись осо­бен­но умест­но. Разу­ме­ет­ся, един­ствен­ный заво­дик на чер­но­мор­ском побе­ре­жье Моск­вы назван по-мор­ско­му — «Чай­ка». На этом пред­при­я­тии с пер­на­тым назва­ни­ем рабо­та­ли школь­ни­ки. Экс­плу­а­та­цию детей в СССР запре­ща­ли, но все-таки ребя­та с при­мор­ских улиц рабо­та­ли в цехах «Чай­ки». Рабо­та эта назы­ва­лась «упэка».

Завод с роман­ти­че­ским назва­ни­ем, рас­по­ла­гав­ший­ся на пере­крест­ке Одес­ской и Малой Юшунь­ской, мед­лен­но раз­ва­ли­вал­ся и раз­во­ро­вы­вал­ся. Он исче­зал неспеш­но, но зри­мо, буд­то таял: кир­пи­чик за кир­пи­чи­ком, деталь­ка за деталь­кой. В цехах «Чай­ки» школь­ни­ки соби­ра­ли уди­ви­тель­ные шту­ки: кро­хот­ные ком­па­сы для кожа­ных брас­ле­тов наруч­ных часов и малень­кие элек­тро­мо­тор­чи­ки для меха­ни­че­ских игру­шек. Ком­па­сы были чистой бута­фо­ри­ей, их стрел­ки не ука­зы­ва­ли юг и север, а про­сто непри­ка­ян­но бол­та­лись под про­зрач­ным кол­пач­ком. Заво­дик выпус­кал еще один вид бута­фо­рии — порт­ре­ти­ки Гага­ри­на. Они отли­ча­лись от ком­па­сов толь­ко тем, что вме­сто букв W‑N-E‑S в круж­ке улы­ба­лась весе­лая рожи­ца пер­во­го кос­мо­нав­та пла­не­ты Зем­ля. У муж­чин рем­ни для часов с Гага­ри­ным поль­зо­ва­лись боль­шим спро­сом. Мой дед тоже носил часы с улыб­кой Юрия Алексеевича.

Ланд­шафт тер­ри­то­рии заво­да пере­да­вал оба­я­ние после­во­ен­ной раз­ру­хи: овра­ги, ямы, нагро­мож­де­ние поло­ман­ных стан­ков, ржа­вая каби­на гру­зо­ви­ка, свал­ка отхо­дов про­из­вод­ства. Ну, и гов­но, конеч­но, попа­да­лось. Там не хва­та­ло толь­ко обго­рев­шей баш­ни тан­ка и пары ске­ле­тов в воен­ной фор­ме. И все это чудо уто­па­ло в зарос­лях лопу­хов и кра­пи­вы. Сло­нять­ся по пост-апо­ка­лип­ти­че­ско­му миру «Чай­ки» мож­но было веч­но. Един­ствен­ное, что омра­ча­ло наши стал­кер­ские похо­ды — при­мы­кав­шая к забо­ру заво­да тер­ри­то­рия шко­лы-интер­на­та. По неглас­но­му зако­ну «Чай­ка» нахо­ди­лась во вла­де­нии интер­нат­ских. Поэто­му мы ходи­ли по завод­ско­му хозяй­ству насто­ро­жен­но, посто­ян­но огля­ды­ва­ясь. Так уж пове­лось: оби­та­те­ли шко­лы-интер­на­та на Кахов­ке счи­та­лись непри­ка­са­е­мы­ми бес­пре­дель­щи­ка­ми. Они нас били и отни­ма­ли мелочь. Как-то око­ло ворот интер­на­та на меня напа­ли два вос­пи­тан­ни­ка интер­на­та. У одно­го на кулак был надет под­шип­ник. Маль­чик мне ска­зал: «Мы, интер­нат­ские, все пси­хо­ван­ные, боль­ные на голо­ву. Если не отдашь мелочь — зубы вышибу».

Лишать­ся зубов мне не хоте­лось. Поэто­му я отдал ему пят­на­дцать копе­ек одной моне­той. Инте­рес­но, что интер­нат­ские вда­ли от сво­ей оби­те­ли про­яв­ля­ли про­сто какие-то чуде­са тру­со­сти. Они пере­дви­га­лись по при­чер­но­мор­ским улоч­кам — Одес­ской, Кер­чен­ской, Кахов­ке, Боль­шой и Малой Юшунь­ской — каки­ми-то коро­тень­ки­ми заячьи­ми пере­беж­ка­ми, а зави­дев груп­пу мест­ных паца­нов в пять и более чело­век, нес­лись сло­мя голо­ву в сто­ро­ну сво­е­го интерната.

К наше­му незем­но­му вос­тор­гу, дет­ский завод, про­пах­ший горе­лой пласт­мас­сой, выда­вал колос­саль­ное коли­че­ство бра­ка: его мусор­ные кон­тей­не­ры про­сто ломи­лись от слит­ков ком­па­сов и недо­де­лан­ных элек­тро­мо­тор­чи­ков. Ино­гда нам уда­ва­лось выне­сти с зашар­пан­ной «Чай­ки» рас­плав­лен­ную глы­бу, состо­я­щую из сотен ком­па­сов, и спря­тать ее в под­ва­ле жило­го дома. Выко­вы­рян­ные из глы­бы круж­ки с бес­смыс­лен­но дро­жа­щей двух­цвет­ной стрел­кой я обме­ни­вал на вся­кую дре­бе­день: вкла­ды­ши из упа­ко­вок ино­стран­ных жва­чек, мар­ки, знач­ки. Быва­ло, я шатал­ся по рай­о­ну с кар­ма­на­ми, плот­но наби­ты­ми ком­па­са­ми, пони­мая, что помой­ки эти­ми роман­ти­че­ски­ми атри­бу­та­ми были зава­ле­ны неспро­ста. Искус­ствен­ный ком­пас хоть и бута­фо­рия, но все-таки сим­вол мор­ских путе­ше­ствий. А мы ведь жили на мор­ском побе­ре­жье Москвы.

Летом мы вти­ха­ря ходи­ли плес­кать­ся в зарос­ший тиной, киша­щий пияв­ка­ми пруд, рас­по­ло­жен­ный меж­ду ули­цей Кахов­ка и Бала­клав­ским про­спек­том. Чест­но гово­ря, это был даже не пруд, а огром­ная боль­шая теп­лая лужа с мел­кой рыбой, стре­ко­за­ми и про­чей чудес­ной жив­но­стью. «Пляж» пред­став­лял собой кро­хот­ную про­пле­ши­ну, вытоп­тан­ную до пуле­не­про­би­ва­е­мой твер­до­сти. Пята­чок, облю­бо­ван­ный купаль­щи­ка­ми и купаль­щи­ца­ми, отде­ля­ла от мира огром­ная ржа­вая тру­ба диа­мет­ром не менее мет­ра. Летом к ней невоз­мож­но было при­кос­нуть­ся — горя­чо. Шаг­нув в воду с пляж­но­го бере­га, даже высо­кий чело­век момен­таль­но погру­жал­ся в воду по грудь. Ну, а обыч­ный ребе­нок ухо­дил с голов­кой. Зато про­плыв по направ­ле­нию к цен­тру лужи мет­ров два­дцать, купаль­щик дости­гал ост­ро­ва. На нем ребе­нок лет деся­ти уже мог сто­ять в воде по коле­но. Но дол­го сто­ять на ост­ро­ве тоже не выхо­ди­ло: ноги доволь­но быст­ро уто­па­ли в иле. Во вре­мя заплы­ва на ост­ров важ­но было не наткнуть­ся на угло­ва­тые желез­ки, тор­ча­щие из дна лужи.

Ино­гда на пляж при­хо­ди­ли дев­чон­ки. Одной из купаль­щиц я даже помог доплыть до ост­ро­ва, а потом пода­рил ей порт­ре­тик Гага­ри­на, пред­на­зна­чен­ный для ремеш­ка часов. Ну, как помог? Про­сто плыл рядом и сле­дил, что­бы она не уто­ну­ла. Чест­но гово­ря, мне очень понра­ви­лось быть ее вод­ным про­вод­ни­ком. Когда мы достиг­ли ост­ро­ва, она схва­ти­ла меня за руку и задро­жа­ла. Ее рука была белая, холод­ная, покры­тая гуси­ной кожей. Все вре­мя, пока мы тор­ча­ли на ост­ро­ве, она сжи­ма­ла мой локоть. А мне было при­ят­но, что она боит­ся и что я — един­ствен­ная ее «соло­мин­ка» посре­дине это­го чер­но­го страш­но­го пру­да, в кото­ром каж­дое лето кто-нибудь тонул.

На пля­же дев­чон­ки обыч­но сиде­ли отдель­но от нас, но потом — сло­во за сло­вом, шут­ка за шут­кой — мы объ­еди­ня­лись в одну компанию.

Вооб­ще, конеч­но, пруд был не нашей вот­чи­ной. Он ско­рее нахо­дил­ся в зоне вли­я­ния паца­нов с Бала­клав­ско­го про­спек­та, но все-таки это место счи­та­лось как бы обще­ствен­ной ней­траль­ной зем­лей. Сюда при­хо­дил народ и с Кахов­ки, и с Бала­кла­вы, и с Одес­ской, и с Кер­чен­ской, и даже с дале­кой Азовской.

На пля­же мы кури­ли собран­ные по окру­ге и в подъ­ез­дах быч­ки. Ино­гда я по прось­бе сво­их коре­шей читал с выра­же­ни­ем оду окуркам:

«Во рту — гов­но, курить охота,
А денег — толь­ко пятачок,
но вдруг в углу нахо­дит кто-то
полу­и­стоп­тан­ный бычок!
И кри­ки радо­сти по праву
Из гло­ток жаж­ду­щих слышны.
Я вам пою, пою вам славу
Быч­ки, окур­ки, долбаны!»

После про­чте­ния я кла­нял­ся. И все ржали.

— Зна­ешь, чем отли­ча­ет­ся дол­бан от быч­ка? — спро­сил я девуш­ку, кото­рая пла­ва­ла со мной на ост­ров. — Бычок — это при­ту­шен­ный оку­рок, а дол­бан — это само­крут­ка, наби­тая таба­ком, ссы­пан­ным из раз­ных окур­ков. Поняла?

Она выпу­сти­ла изо рта облач­ко дыма и задум­чи­во на меня посмот­ре­ла. Мне пока­за­лась, что моя попыт­ка блес­нуть эру­ди­ци­ей не про­из­ве­ла на дев­чон­ку ника­ко­го впечатления.

Мате­ри­ал предо­ста­вил Игорь ВОЕВОДИН

Ори­ги­нал пуб­ли­ка­ции нахо­дит­ся на сай­те сете­во­го СМИ artmoskovia.ru | Если вы чита­е­те её в дру­гом месте, не исклю­че­но, что её укра­ли.