Юрий НОРШТЕЙН: «Ёжик похож на рублёвского «Спаса»

640

15 сен­тяб­ря 2016 года извест­но­му худож­ни­ку-муль­ти­пли­ка­то­ру, режис­сё­ру, поста­нов­щи­ку и созда­те­лю зна­ме­ни­то­го мульт­филь­ма «Ёжик в тумане» Юрию Бори­со­ви­чу Нор­штей­ну испол­ни­лось 75 лет. В этот день, про­изо­шло ещё одно зна­ме­на­тель­ное собы­тие, свя­зан­ное с его име­нем — в мос­ков­ской гале­рее Altmans Gallery откры­лась выстав­ка «Худож­ник рису­ет фильм. Ярбу­со­ва и Нор­штейн», посвя­щён­ная твор­че­ству Юрия Бори­со­ви­ча и его супру­ги Фран­че­ски Ярбусовой.

В этот же день редак­ци инфор­ма­ци­он­но­го пор­та­ла куль­тур­но­го насле­дия КУЛЬТУРА.РФ под­го­то­ви­ла и опуб­ли­ко­ва­ла интер­вью с Юри­ем Нор­штей­ном. С их раз­ре­ше­ния, пуб­ли­ку­ем инте­рес­ный диа­лог с Мастером. 

norstein

* * *

«Юрий Бори­со­вич, я подо­шел толь­ко спа­си­бо ска­зать», «Это вы?! А мож­но с вами сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся!», «Я вырос­ла на ваших мульт­филь­мах, спа­си­бо вам боль­шое!» — эти и дру­гие репли­ки то и дело пре­ры­ва­ли интер­вью с Юри­ем Нор­штей­ном на Книж­ной ярмар­ке. Взрос­лые и дети под­хо­ди­ли за авто­гра­фом, про­си­ли сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся, пожать руку, пого­во­рить. Устав­ший автор «Ёжи­ка в тумане» и «Сказ­ки ска­зок» ста­рал­ся быть вни­ма­тель­ным ко всем. С Юри­ем Нор­штей­ном побе­се­до­ва­ла Раи­са Ханукаева. 

— Мы все рос­ли на «Ёжи­ке в тумане». Кажет­ся, мы зна­ем о нем всё. Рас­ска­жи­те про «Ежи­ка» какую-нибудь тай­ну? То, что нико­му еще не говорили.

— Когда мы рисо­ва­ли Ёжи­ка, мы смот­ре­ли на «Спа­са» Андрея Руб­ле­ва. Помни­те эту ико­ну? Долж­но было быть ощу­ще­ние все­мир­но­сти героя. Его взгляд, дви­же­ния, все про­чее. Я пом­ню, когда мы сни­ма­ли сце­ну его встре­чи с Мед­ве­жон­ком, подо­шел мой кол­ле­га и това­рищ Нико­лай Сереб­ря­ков, посмот­рел на него и ска­зал: «Божий человек». 

— Так вот поче­му про­па­ло доб­рое дет­ское кино, кото­рым сла­вил­ся Совет­ский Союз? Нет «все­мир­но­сти»?

— Да есть они, дет­ские филь­мы, но они на таком при­ми­тив­ном уровне, что даже назва­ния не запо­ми­на­ют­ся. Это кино сей­час настоль­ко эле­мен­тар­но, оно не явля­ет­ся про­стым, оно явля­ет­ся при­ми­тив­ным. Думаю, что у авто­ров нет про­стран­ства, нет вре­ме­ни на то, что­бы поси­деть и поду­мать. Рань­ше на это вре­мя было. Даже когда фильм был совсем на началь­ной ста­дии, тебе дава­ли воз­мож­ность попро­бо­вать. Напи­сать сце­на­рий, напри­мер, попро­бо­вать сде­лать чер­но­вой муль­ти­пли­кат, еще до того, как про­ект был запу­щен в про­из­вод­ство. Такие вещи были, но сего­дня об этом даже меч­тать нель­зя, ниче­го это­го нет.

— Может, люди ста­ли менее духов­ны­ми? В основ­ном моло­дежь смот­рит не на кру­жа­щу­ю­ся баг­ря­ную осен­нюю лист­ву, а в планшеты… 

— Я, напри­мер, обо­жал смот­реть на ста­рую обва­лив­шу­ю­ся шту­ка­тур­ку. На абстрак­цию, кото­рую обра­зу­ют эти тре­щин­ки. Ино­гда про­сто сто­ял у дома и смот­рел. Мимо про­хо­ди­ли сосе­ди, спра­ши­ва­ли: «Юроч­ка, ты чего там уви­дел?» — я пока­зы­вал место, где тек­ла ржа­вая вода, напри­мер. Думаю, они счи­та­ли меня стран­ным. Уже через мно­го лет в одном из филь­мов о себе я подроб­но рас­ска­зал о каких-то дета­лях наше­го дво­ра, мне позво­ни­ла моя подру­га, жив­шая со мной в этом дво­ре, и ска­за­ла, что они с осталь­ны­ми ребя­та­ми обсуж­да­ли этот фильм и то, что я рас­ска­зал. Кто-то уди­вил­ся, поче­му не заме­тил того, о чем гово­рю я, на что Дарья, моя подру­га, отве­ти­ла: «Пото­му что он художник». 

— В эпо­ху циф­ры и ком­пью­те­ров воз­мож­но воз­вра­ще­ние к автор­ской анимации? 

— Сей­час такое вре­мя, что мно­гие при­кры­ва­ют свою без­дар­ность поня­ти­ем автор­ской ани­ма­ции. Ей часто спе­ку­ли­ру­ют, пыта­ясь под­вер­стать сюда яко­бы слож­ные мыс­ли, кото­рые вла­де­ли авто­ром, — все это чепу­ха, конеч­но. Я могу точ­но ска­зать: ушел про­фес­си­о­на­лизм. При этом появ­ля­ют­ся лич­но­сти — то ли сти­хий­но, то ли кни­ги чита­ли, то ли дья­вол нашеп­тал им в уши, — но они вдруг про­яв­ля­ют­ся как заме­ча­тель­ные талант­ли­вые масте­ра. Автор филь­ма «Питон и сто­рож» [режис­сер Антон Дья­ков], напри­мер. Я счи­таю, что это один из луч­ших филь­мов, кото­рые были сде­ла­ны за послед­ние два года. Когда я уви­дел это­го чело­ве­ка, я понял, что он абсо­лют­но орга­ни­чен со сво­ей работой.

— На что живет ваша сту­дия сей­час? Мы не видим на экра­нах мульт­филь­мов от Нор­штей­на. Зна­ем, что есть несколь­ко про­ек­тов в работе.

— А как дума­е­те, зачем я тут сижу, книж­ки про­даю, раз­ве это мое дело? Зато я ни от кого не завишу. 

— Один из ваших про­ек­тов, нахо­дя­щих­ся в про­дак­шене, — «Шинель» — стал твор­че­ским дол­го­стро­ем. Когда мы уви­дим эту работу? 

— Я не отве­чаю на этот вопрос. 

— А на вопрос, с чего нач­нет­ся «Шинель»?

— Мне все-таки кажет­ся, что «Шинель» нач­нет­ся с пано­ра­мы гигант­ско­го про­стран­ства, в нед­рах кото­ро­го зате­рял­ся малень­кий Петер­бург. Ниче­го кру­гом, и толь­ко одно живое место — город. Нуж­но создать ощу­ще­ние без­дны, что­бы из нее въе­хать в этот тле­ю­щий ого­нек в ком­на­те Ака­кия Акакиевича. 

— В Совет­ском Сою­зе воз­мож­но­стей сни­мать было больше?

— Мы рабо­та­ли, сту­дия состав­ля­ла план на 40 частей в год, это восемь часов муль­ти­пли­ка­ции. И если фильм запус­кал­ся, никто из нас даже не помыш­лял о том, что он дол­жен пой­ти в Гос­ки­но и писать чело­бит­ную, что­бы ему выда­ли деньги.

— Это было золо­тое вре­мя «Союз­мульт­филь­ма». Рас­ска­жи­те про свою рабо­ту с масте­ра­ми, создав­ши­ми клас­си­че­ский фонд рус­ской анимации? 

— Не могу ска­зать, что с Ива­но­вым-Вано у нас сло­жи­лись осо­бен­но теп­лые дру­же­ские отно­ше­ния, но он был пре­крас­ным про­фес­си­о­на­лом, и я ува­жал его за это. Что каса­ет­ся рабо­ты на сту­дии, то мы были вооду­шев­ле­ны обще­ни­ем друг с дру­гом. Это не зна­чит, что на «Союз­мульт­филь­ме» мы бро­са­лись в объ­я­тия друг дру­гу. Вооб­ще, я мог бы начать режис­сер­скую карье­ру гораз­до рань­ше. Мно­гое пони­мал в той обла­сти, где дру­гие толь­ко копо­ши­лись и не зна­ли, что про­ис­хо­дит. Как ни стран­но, будучи рав­но­душ­ным к муль­ти­пли­ка­ции, в кото­рую я попал слу­чай­но, я очень мно­го читал книг по кино. Одним из глав­ных учеб­ни­ков был шести­том­ник Эйзен­штей­на. Эти кни­ги напи­са­ны очень умным чело­ве­ком и выхо­дят за пре­де­лы кинематографа. 

— Вы часто исполь­зу­е­те люби­мое сло­во Эйзен­штей­на — «мон­таж», при этом все­гда гово­ри­те, что не зна­е­те, как закон­чит­ся фильм. Свя­за­ны ли эти вещи? 

— Да, я нико­гда не знаю, как закон­чит­ся фильм, — это мое посто­ян­ное состо­я­ние. И не пото­му, что я такой иди­от. Я, конеч­но, могу при­ду­мать, что будет в ито­ге, но то, что я при­ду­мал, нико­гда не сов­па­дет с тем, что в ито­ге получится. 

Кар­ти­на сама дает мне направление.

— А еще вы часто цити­ру­е­те сти­хи, упо­ми­на­е­те лите­ра­то­ров. Какие тек­сты вам вспо­ми­на­лись, когда вы рабо­та­ли, ска­жем, над «Сечей при Керженце»? 

— Вы зна­е­те, все вре­мя ходил и повто­рял строч­ку из «Сло­ва о пол­ку Иго­ре­ве»: «О Рус­ская зем­ля, ты уже за хол­мом». Вы зна­е­те, это ведь черт зна­ет что за цита­та! Там без­дна поэ­зии, в кото­рую я могу зары­вать­ся до слез. Ника­кой плач Яро­слав­ны не срав­нить с этой коро­тень­кой фра­зой. Столь­ко в ней печа­ли, столь­ко в ней неиз­быв­но­сти, что все закон­чит­ся трагедией.

— Юрий Бори­со­вич, ваш самый пер­вый фильм, «25‑е, пер­вый день», сно­ва ско­ро вый­дет на экра­ны. Он ста­нет частью кар­ти­ны «2017», кото­рую про­дю­си­ру­ет Ната­лья Мок­риц­кая. Что вы зна­е­те и ска­же­те об этом проекте?

— Я не знаю, что дела­ет Ната­ша, мне это будет любо­пыт­но, но я боюсь, что из всех этих про­ек­тов, гото­вя­щих­ся к сто­ле­тию рево­лю­ции, может вый­ти боль­шая дешевка. 

Что каса­ет­ся мое­го пер­во­го филь­ма — мы дела­ли его в 1967–1968 годах, нам тогда здо­ро­во дали по шап­ке, обви­ня­ли в том, что мы исполь­зо­ва­ли не то искус­ство. Мы ведь взя­ли аван­гард и живо­пись пер­вых лет рево­лю­ции, кото­рая в это вре­мя была под прес­сом. В ито­ге фильм все рав­но не полу­чил­ся таким, каким он заду­мы­вал­ся внут­ренне. Конец филь­ма дол­жен был стро­ить­ся по живо­пи­си Пав­ла Фило­но­ва «Гимн горо­ду», но это­го не полу­чи­лось — цен­зу­ра не допу­сти­ла. Вот и фильм вышел очень про­ти­во­ре­чи­вый, рва­ный, фраг­мен­тар­ный. В нем было мно­го того, о чем мы не дога­ды­ва­лись или не успе­ли про­чи­тать. Мы зары­ва­лись в мате­ри­ал, смот­ре­ли доку­мен­ты, но это­го было все рав­но недостаточно. 

— И поэто­му вы ред­ко рас­ска­зы­ва­е­те о нем в сво­их интервью? 

— Нет, я не отка­зы­ва­юсь от него. Это очень непри­лич­но, когда автор ретро­спек­тив­но начи­на­ет оха­и­вать себя того. Ты там был, ты любил, так что же ты теперь решил изме­нить мне­ние? Глаз­ки про­ре­за­лись? Поэто­му я счи­таю это непри­лич­ным. Это все рав­но что напи­сать сти­хи о люб­ви в два­дцать лет и пере­де­лы­вать их, когда тебе шестьдесят. 

— Вас, авто­ра одно­го из луч­ших мульт­филь­мов всех вре­мен и наро­дов, нико­гда не обви­ня­ли в непрофессионализме? 

— Все вре­мя. Я уж не знаю, где сей­час те судьи, но это было так. Да, если чест­но, я и сам не чув­ство­вал себя таким уж мате­рым про­фес­си­о­на­лом, кото­рый зна­ет отве­ты на все вопросы. 

Источ­ник — КУЛЬТУРА.РФ,
Опуб­ли­ко­ва­но с раз­ре­ше­ния редак­ции портала.
Фото из откры­тых источников

Ори­ги­нал пуб­ли­ка­ции нахо­дит­ся на сай­те сете­во­го СМИ artmoskovia.ru | Если вы чита­е­те её в дру­гом месте, не исклю­че­но, что её укра­ли.