Почему хиты нулевых спустя двадцать лет снова вызывают сильные эмоции? Можно ли превратить Britney Spears, Rihanna, Шуру и Hi-Fi в хоровую музыку, не потеряв их характер? И почему хор сегодня может звучать не только академично, но и абсолютно современно? Накануне московской премьеры шоу «Ностальгия» главный дирижёр техно-хора и оркестра Palestrina Гадель Абдурахманов рассказал о том, как знакомые песни получают новую жизнь, зачем поп-музыке встречаться с хором и электроникой и почему главный результат эксперимента для него — настоящий «кайф».
— Вы привыкли соединять хоровую музыку с техно и электронной сценой. А теперь взялись за то, что, казалось бы, вообще не требует «спасения», — хиты нулевых, которые и так все знают. Что вас заинтересовало в этой музыке?
— Наверное, как раз потому, что эту музыку не нужно было спасать. Она уже живёт в памяти людей. Для меня было интересно взять песни, которые человек слышит с первых секунд и сразу переносится в какое-то своё время: школьная дискотека, первый телефон, первые отношения, лето, друзья.
При этом мне хотелось проверить, что произойдёт, если с этой музыкой работать не как с поп-хитами, а как с настоящим музыкальным материалом. Что будет, если знакомую мелодию пропустить через хор, струнные, электронную музыку, изменить масштаб, фактуру, гармоническое ощущение?
И ещё мне кажется, что нулевые сейчас переживают очень интересный момент. Для тех, кто вырос в это время, это уже не просто популярная музыка — это детство и юность. Поэтому «Ностальгия» для меня — попытка вернуть человека в определённое состояние. Причём не обязательно именно в моё — у каждого в этих песнях будет своя история.
— Почему именно музыка 2000-х сегодня вызывает такую сильную эмоциональную реакцию? Это просто ностальгия поколения или в этих песнях действительно есть что-то, что продолжает работать на новую аудиторию?
— Мне кажется, здесь работает и то и другое. Конечно, для людей, которые росли в нулевые, это в первую очередь очень личная ностальгия. Но если бы дело было только в возрасте слушателя, эта музыка не находила бы отклика у более молодых людей.
У хитов того времени есть очень важное качество — они очень быстро считываются. Яркая мелодия, понятный эмоциональный посыл, запоминающийся ритм. Многие из этих песен построены очень просто, но именно поэтому они практически мгновенно устанавливают контакт со слушателем.
И ещё мне кажется, что музыка нулевых сегодня воспринимается немного иначе, чем воспринималась тогда. Мы уже знаем, чем закончилась эта эпоха, и поэтому в ней появляется дополнительный эмоциональный слой. Это музыка времени, когда всё казалось новым: интернет, мобильные телефоны, музыка, которую можно было отправить по Bluetooth, первые MP3-плееры. Для кого-то это детство, для кого-то — молодость, а для кого-то — просто эстетика эпохи, которую они застали уже позже.
Поэтому я бы не стал ограничивать «Ностальгию» только ностальгией одного поколения. Хорошая поп-музыка вообще не обязана быть сложной, чтобы быть долговечной. Если мелодия действительно цепляет, она продолжает работать и через двадцать лет. А наша задача — не просто воспроизвести эти песни, а показать их с другой стороны.
— Что происходит с поп-хитом, когда вместо привычного сольного вокала его начинает исполнять хор? Что вы как дирижёр ищете в знакомой песне, прежде чем перенести её в хоровую партитуру?
— Когда поп-хит начинает петь хор, он довольно сильно меняется по смыслу. Сольный вокал — это всегда история одного человека: его голос, его характер, его переживание. А хор автоматически делает эту историю коллективной. То, что было личным признанием, вдруг становится переживанием многих людей.
И мне как раз интересно это превращение. Мы не пытаемся просто заменить солиста на десять человек и спеть ту же самую мелодию. Хор даёт совершенно другие возможности: можно разложить одну фразу на несколько голосов, создать аккордовое звучание, изменить тембральную окраску, делать переклички и т. д.
А перед тем, как писать партитуру, я пытаюсь понять, что в этой песне самое главное. Что человек узнаёт с первых секунд. Иногда это мелодия, иногда ритм, иногда какой-то совершенно маленький музыкальный элемент. Вот это важно сохранить. А дальше уже можно достаточно сильно менять всё остальное.
Мне важно, чтобы после всех изменений человек всё равно в какой-то момент сказал: «Я знаю эту песню!» — но при этом услышал её так, как раньше никогда не слышал.
— Есть песни, которые публика знает практически наизусть. Не возникает ли у вас ощущения риска: если слишком сильно изменить аранжировку, можно потерять ту самую эмоцию, за которую люди любят оригинал? Где для вас проходит эта граница?
— Конечно, такой риск есть. Более того, мне кажется, это одна из главных сложностей именно с «Ностальгией». Когда публика знает песню практически по каждой ноте, она сразу почувствует, если мы потеряли её характер.
Поэтому я для себя разделяю узнаваемость и буквальность. Мне не обязательно сохранять оригинальную аранжировку, тембр или даже привычный ритмический рисунок. Но должно остаться то самое эмоциональное ядро, благодаря которому человек вообще полюбил эту песню.
Иногда я, наоборот, специально максимально близко подхожу к оригиналу — потому что понимаю: сейчас зритель ждёт именно этого момента. А иногда можно позволить себе полностью разрушить привычную форму и собрать её заново. Особенно если потом вернуть какой-то один знакомый элемент — мелодию, гармонию, ритм — и человек вдруг мгновенно узнаёт песню.
Наверное, граница проходит там, где эксперимент перестаёт работать на саму песню. Если я меняю что-то только для того, чтобы показать, какой интересный у меня получился приём, — это уже лишнее. А если изменение помогает раскрыть знакомую музыку с неожиданной стороны, тогда оно имеет смысл.
Мне вообще нравится этот баланс: дать зрителю то, за чем он пришёл, но дать ему это немного иначе, чем он ожидал.
— В «Ностальгии» встречаются совершенно разные артисты и жанры — от Britney Spears и Rihanna до Андрея Губина, Шуры и Hi-Fi. Как вы находите общий музыкальный язык между такими разными композициями?
— На самом деле я не пытаюсь сделать их одинаковыми. Мне кажется, это как раз было бы скучно. У каждой песни есть свой характер, свой темп, своя драматургия и свой способ воздействовать на слушателя.
Общий язык появляется на уровне самого концерта. Есть хор, струнные, электроника, определённая работа с ритмом и пространством. Всё это становится общей средой, в которой встречаются очень разные песни.
И огромное значение имеют переходы. Иногда важнее даже не то, как сделана конкретная песня, а то, как мы в неё пришли и куда из неё уйдём. Можно соединить совершенно разные вещи через ритм, тональность, тембр.
Когда убираешь из песни её первоначальный продакшен, иногда становится понятно, что музыкально эти вещи вообще не такие уж разные. Хорошая мелодия остаётся хорошей мелодией независимо от того, была она записана с синтезатором или с гитарой.
— Есть ли песня в программе, которая удивила вас самого после того, как вы услышали её в хоровой версии? Та самая, про которую вы подумали: «А ведь она была создана для хора»?
— Чтобы прямо удивила — наверное, нет. Я уже давно перекладываю поп-хиты на хор: иногда близко к оригиналу, а иногда, наоборот, кардинально меняю форму, темп и ритм.
В этой программе большим испытанием лично для меня стали песни, где используется рэп. Мало того, что его нужно «снять» с оригинала и записать ритм, так ещё нужно его качественно прочитать.
Читать текст синхронно в быстром темпе, с нужной интонацией, а где-то привносить свои фишки — задача не из простых. Эти песни предложил наш ударник Матвей. Когда я сел писать аранжировку и начал слушать оригинальный трек, то подумал: «Не, ну это уже перебор даже для меня».
Всё же я их написал, потом долго разучивал с ребятами, и, когда услышал в первый раз с электроникой и аранжировкой, осознал, что это действительно круто! И тут я понял, что «хоровой рэп» тоже возможен и звучит очень даже интересно.
Он настолько заряжал меня на всех репетициях, что я попросил у нашего звукорежиссёра дополнительный микрофон на сцену, чтобы я мог тоже читать рэп вместе с ребятами! Теперь это мои самые любимые песни в этой программе.
— Хор обычно ассоциируется у публики с академической сценой, соборами и классическим репертуаром. А у вас люди могут прийти на концерт и услышать песни, которые когда-то звучали из магнитол и первых MP3-плееров. Меняет ли это само представление о том, каким вообще может быть хор?
— Мне кажется, хор вообще не должен быть привязан только к академической музыке. Хор — это прежде всего огромное количество человеческих голосов, а значит, очень универсальный музыкальный инструмент.
Конечно, есть привычный образ: собор, классическая музыка, строгая сцена. Но хор может звучать очень по-разному. Он может быть ритмичным, агрессивным, нежным, может практически имитировать электронный сэмпл.
В «Ностальгии» мне нравится именно этот контраст: человек приходит услышать песню, которую когда-то слушал из MP3-плеера, а слышит её в исполнении хора и струнного оркестра в синтезе с электроникой.
— Вы говорили, что хотите сделать академическую музыку более доступной для зрителя. Можно ли сказать, что «Ностальгия» — ещё один способ привести человека к хоровому искусству через музыку, которую он уже любит?
— Я бы не ставил задачу именно «привести человека к академической музыке». В этом есть какая-то искусственность: будто мы знаем, что человеку нужно послушать, и сейчас будем его туда вести.
Мне интереснее немного другое — разрушить представление о том, что между популярной и академической музыкой обязательно должна быть большая дистанция.
Человек приходит на Rihanna, Britney Spears, Шуру или Hi-Fi. Он уже знает эти песни, ему ничего не нужно объяснять. А потом вдруг слышит, что тот же материал может существовать в хоровой, оркестровой, электронной фактуре.
Если после этого он начинает воспринимать хор немного иначе — уже хорошо. Необязательно, чтобы он сразу пошёл слушать Баха. Хотя, конечно, я буду только рад.
— Представим, что вы можете отправить одну песню из «Ностальгии» обратно в 2005 год и дать её услышать людям того времени в вашей хоровой версии. Какую выберете — и почему?
— Наверное, я бы отправил в 2005 год наш микс «Galvanize» и «Костромы». Мне кажется, это был бы довольно забавный эксперимент: взять один из самых узнаваемых электронных треков того времени и совершенно неожиданно столкнуть его с русской народной песней, причём сделать это через хор.
Мне нравится, что здесь встречаются вещи, которые на первый взгляд вообще не должны работать вместе. «Galvanize» — это клубная культура, электронная музыка, ритм. «Кострома» — совершенно другая культурная память, народная интонация. А хор становится тем местом, где они могут встретиться.
И если представить, что мы действительно включаем это людям в 2005 году, мне было бы интересно увидеть их реакцию: они ещё только привыкают к электронной музыке, к новым способам её слушать, а тут вдруг из этой музыки вырастает русская народная песня.
Мне вообще нравится сталкивать такие вещи. Иногда именно на этом пересечении и возникает что-то новое.
— Если убрать слово «ностальгия» и попросить вас одним словом описать то, что должен почувствовать зритель после полутора часов этого шоу, какое слово вы бы выбрали?
— Кайф. Наверное, всё-таки так.
Потому что мы не хотим сделать концерт, после которого человек выйдет и будет грустно вспоминать прошлое. Наоборот. Там много музыки, которую все знают, много неожиданных сочетаний, хор, оркестр, электроника.
Хочется, чтобы человек просто получил удовольствие. Услышал знакомую песню, которую не ожидал услышать в таком виде, где-то потанцевал, где-то подпел, где-то удивился. И вышел с ощущением: «Это был чистый кайф».
Вот это и есть «Ностальгия».
