Одним из самых интересных культурных учреждений Москвы является Восточный культурный центр Института востоковедения РАН. Здесь проводятся мероприятия, направленные на знакомство и популяризацию культуры стран Востока, с участием видных представителей искусства, общественных и научных деятелей, жителей и гостей столицы. Его основатель и руководитель Лана Раванди-Фадаи, являющаяся также одним из ведущих российских востоковедов, рассказала о деятельности центра, работе со съёмочной группой сериала «Трудно быть богом», назвала условия сближения России и Ирана, перечислила ключевые стереотипы жителей обеих стран друг о друге и выразила своё мнение, нужно ли с ними бороться и как.
— Лана, расскажите, пожалуйста, о деятельности Центра. Какова ваша ключевая цель и кто ваша основная аудитория?
— Восточный культурный центр для меня – совершенно особенная история, потому что я стояла у истоков его создания и это своего рода моё детище. Работа над ним началась в конце 2021 года, а 21 апреля 2022 года Центр открыл свои двери.
У меня тогда была, может быть, несколько амбициозная мечта: создать в самом сердце Москвы место, куда люди будут приходить «за Востоком». Мне хотелось, чтобы со временем оно стало своего рода местом притяжения – даже, если хотите, местом культурного паломничества – для людей, которым интересны восточные культуры.
При этом для меня принципиально важно говорить именно «культуры Востока», во множественном числе. Потому что никакого единого, однородного Востока не существует. Восток неизмеримо огромен: это Кавказ и Центральная Азия, Иран и арабский мир, Турция, Индия и страны Южной Азии, Китай, Корея, Япония… Можно бесконечно продолжать. За одним привычным словом «Восток» скрываются цивилизации с совершенно разной исторической памятью, религиями, эстетикой, музыкой, литературой, отношением к человеку и миру. И одна из наших задач – показать именно это многообразие. Поэтому Центр и задумывался как пространство, в котором Восток не просто изучают, а с ним встречаются.
По этой причине у наших мероприятий нет единственного формата. Мы устраиваем выставки живописи и скульптуры, концерты, кинопоказы, презентации книг, лекции, творческие встречи, мастер-классы. Особенно важны для нас изобразительные искусства – живопись, графика, скульптура, – потому что иногда один художественный образ способен рассказать о культуре больше, чем очень длинный текст.
Но Центр для меня никогда не был просто выставочным залом. Мне хотелось создать живое пространство общения. Поэтому небольшая сцена, лофт, выставочное пространство существуют вместе: здесь исследователь может встретиться с художником, дипломат – со студентом, писатель – со своим читателем, а человек, который вообще никогда прежде профессионально не интересовался Востоком, – впервые открыть для себя совершенно незнакомую культуру.
И здесь есть ещё один принцип, который для меня очень важен. Сегодня мы постоянно слышим определения «дружественная страна», «недружественная страна». Я понимаю политический смысл этих терминов, но мне бы очень не хотелось переносить их на культуру и тем более на людей.
Государственные отношения могут переживать разные периоды. Культура живёт в другом времени – гораздо более длительном. Поэтому мы представляем культуры разных стран, независимо от текущей политической конъюнктуры: культурный диалог особенно ценен не тогда, когда разговаривать легко, а тогда, когда разговаривать становится трудно.
Наверное, поэтому я не стала бы определять нашу главную цель просто словом «просвещение». Оно правильное, но не достаточное. Мне кажется, наша задача – сокращать культурную дистанцию между людьми.
Парадокс современного мира заключается в том, что мы знаем о других странах чрезвычайно много и одновременно очень мало. Мы ежедневно слышим их названия в новостях, знаем имена политических лидеров, читаем о конфликтах, экономике, санкциях, переговорах. И постепенно возникает иллюзия, что мы знаем страну. Но знать политическую повестку страны – ещё совершенно не значит знать её культуру и людей.
Можно много лет слышать об Иране и ни разу не прочитать Хафеза, знать о Японии как об экономической державе и никогда не задумываться о том, почему японский художник оставляет часть пространства незаполненной. Можно знать Индию по численности населения, ВВП и политическим новостям – и никогда не увидеть её древнейшую театральную традицию. Вот этот переход от знания «о стране» к встрече с культурой для меня чрезвычайно важен.
Именно поэтому наша аудитория очень широкая. Конечно, к нам приходят востоковеды, дипломаты, преподаватели, студенты, художники, представители различных национальных сообществ. Но мне особенно дороги люди, которые приходят к нам совершенно не как специалисты. Иногда человек случайно попадает на выставку, концерт или кинопоказ, потом приходит ещё раз, начинает читать, интересоваться – и перед ним постепенно открывается целый мир.
Если после нашего мероприятия человек выходит с желанием прочитать книгу, посмотреть фильм, узнать историю художника или просто впервые задаётся вопросом: «А что я на самом деле знаю об этой стране?» – значит, Центр существует не зря.
— Есть ли среди посетителей Центра иностранные граждане? На какие мероприятия они, как правило, приходят?
— Конечно. Более того, я бы сказала, что иностранцы – очень важная часть аудитории Восточного культурного центра. Мы сотрудничаем с посольствами разных государств, к нам приходят дипломаты, представители национальных культурных сообществ, иностранцы, которые давно живут и работают в России. Бывают мероприятия очень высокого представительского уровня – в Центре выступал, например, президент Йемена.
Но мне интересен и другой тип иностранной аудитории – люди, которые живут в России много лет и для которых наша страна уже стала частью собственной биографии. У нас, например, проходили мероприятия международного клуба Bridge. Среди его участников немало британцев, которые остались в России после 2022 года; у многих российские семьи, дети, бизнес, профессиональные и человеческие связи. Люди, отказавшиеся переводить свои активы зарубеж и полюбившие Россию. То есть это люди, которые существуют уже на пересечении двух культур.
Вообще я замечаю интересную вещь: человек, долго живущий за пределами страны своего рождения, зачастую особенно остро чувствует ценность культурного диалога. Он на собственном опыте понимает, насколько реальная жизнь людей сложнее политических схем и привычных представлений о странах.
И здесь мы возвращаемся к тому, о чём я говорила выше. Одна из самых опасных вещей – начать воспринимать человека исключительно через паспорт его государства. Международные отношения меняются, возникают кризисы и периоды отчуждения, но человеческие отношения не обязаны следовать за политической конъюнктурой.
— Вы – высококлассный востоковед, хорошо известный в экспертных кругах. Расскажите, пожалуйста, о наиболее ярких и значимых мероприятиях, в которых приняли участие в этом году.
— Мне всегда немного неловко отвечать на вопросы, которые начинаются словами «вы – высококлассный востоковед». Я скорее скажу, что востоковедение – профессия, которой невозможно заниматься вполсилы. А в последние годы я фактически совмещаю две большие сферы ответственности. С одной стороны, остаюсь исследователем и преподавателем, участвую в научных конференциях, экспертной работе, занимаюсь Ираном. С другой – руковожу Восточным культурным центром, который требует постоянного развития.
В связи с этим мне трудно назвать одно главное событие года, но если говорить именно о тех проектах, которые в последнее время дали мне очень сильное чувство профессиональной радости, я бы выделила несколько совершенно разных историй. И они, как мне кажется, хорошо показывают, зачем сегодня вообще нужен востоковед за пределами академического кабинета.
Первая – конечно, сам Восточный культурный центр. Сегодня для меня достижение заключается уже не в самом факте его открытия, а в том, что он живёт: появляются выставки, приходят художники, дипломаты, исследователи, студенты, иностранцы, рождаются новые проекты. Создать пространство можно один раз. Гораздо сложнее сделать так, чтобы у него появилась собственная жизнь.
Второй проект связан с кино – работа с создателями сериала «Трудно быть богом» по мотивам повести братьев Стругацких, премьера которого состоялась 1 сентября. Значительная часть натурных съёмок проходила в Иране, в том числе в моём любимом Йезде. Это был действительно масштабный проект: съёмки в Иране начались в 2025 году, в картине заняты Сергей Безруков, Фёдор Бондарчук и другие известные актёры.
Мне посчастливилось немного участвовать в подготовке и увидеть затем свою фамилию в титрах. И для меня это было очень приятно не столько из-за самих титров, сколько потому, что здесь оказалось востребовано именно практическое востоковедное знание.
— В чём заключалось Ваше участие в проекте?
— Перед поездкой в Иран я работала со съёмочной группой, которой предстояло там снимать. Мы подробно обсуждали страну: нормы поведения, культурные и религиозные особенности, что допустимо, чего желательно избегать, на какие вещи иностранной съёмочной группе необходимо обратить особое внимание. Я помогала с поиском переводчиков, выступала своего рода связующим звеном между создателями проекта, Посольством Исламской Республики Иран в России и Культурным центром при Посольстве.
И вот здесь обнаруживается вещь, которая мне чрезвычайно интересна как востоковеду. Знать страну и уметь действовать внутри её культурной среды – далеко не одно и то же. Можно прочитать десятки книг об Иране, но когда девяносто человек съёмочной группы приезжают работать в другую культурную среду, возникают совершенно конкретные вопросы: как общаться, как договариваться, как вести себя на определённой территории, чтобы избежать недопонимания и не выглядеть бестактным. Востоковедение в этот момент перестаёт быть только академической дисциплиной и становится инструментом реального межкультурного перевода.
Наверное, поэтому мне особенно запомнилась совершенно неофициальная вещь. Когда группа прилетела в Иран, я получила по смс фотографию: Теймур Джафаров, Сергей Безруков, Дмитрий Табарчук только приземлились, и короткое сообщение: «Кайф, мы доехали до Ирана!» Для постороннего человека это просто фотография. А я знала, сколько переговоров, подготовки, организационной работы и человеческих усилий стояло за этим «доехали».
Причём дальнейшая история оказалась драматичнее, чем кто-либо мог предполагать. Во время иранского этапа съёмок начались боевые действия, и около 90 членов группы пришлось эвакуировать из Ирана через сухопутную границу с Азербайджаном. Поэтому сейчас, когда я смотрю готовый фильм, иранские кадры воспринимаются мной совсем иначе: за ними для меня стоит ещё и история людей, которых я знала и к поездке которых имела отношение.
— Это Ваш не первый опыт работы с кинематографистами.
— Да. Ранее я консультировала создателей фильма «Минута тишины». И там задачи были порой совсем другого масштаба – от подбора костюмов и участия в кастинге до работы над деталями интерьера.
Был у меня и небольшой, но очень интересный опыт работы над одним из проектов Андрея Кончаловского. Создателям были известны персидские стихи в русском переводе, а мне нужно было найти их оригиналы. Казалось бы, маленькая задача. Но любой иранист понимает, во что она может превратиться: перевод далеко не всегда буквально следует оригиналу, необходимо установить автора, произведение, вариант текста. И вдруг работа для кино превращается почти в настоящее источниковедческое расследование.
Добавлю, что при Восточном культурном центре действует киноклуб «Нур-е Иран» («Свет Ирана»), знакомящий российскую аудиторию с иранским кинематографом. Идея его создания принадлежит моей аспирантке. Я с удовольствием её поддержала, предоставив площадку Центра и всё необходимое для реализации проекта. На сегодняшний день в рамках киноклуба мы показали 34 иранских фильма, и он стал одним из наших постоянных форматов знакомства с современной культурой Ирана.
Ещё один проект, который мне особенно дорог, – балетная «Шахерезада» на музыку Римского-Корсакова, где мне довелось работать с Дианой Вишнёвой и Марсело Гомесом. Это был совершенно иной опыт – встреча востоковедного знания с языком мирового балета.
Почему я рассказываю именно об этих проектах? Потому что для меня они складываются в один ответ на вопрос о том, что такое современное востоковедение. Мы привыкли представлять востоковеда человеком среди книг, рукописей и архивов – и, конечно, без этого профессии не существует. Но сегодня востоковед может оказаться рядом с режиссёром, художником, дипломатом, переводчиком, балетмейстером. И его задача – сделать так, чтобы другая культура не превратилась в декорацию, экзотику или набор стереотипов.
Есть и третья составляющая моей работы – преподавание. И здесь одним из особенно значимых для меня событий стало получение Почётной грамоты Министерства науки и высшего образования Российской Федерации за значительные заслуги в сфере образования и добросовестный труд. Это награда 2025 года, но для меня она остаётся очень важной именно потому, что преподавание – та часть моей жизни, о которой я, возможно, говорю реже, чем о научной и культурной работе.
В конечном счёте все эти направления – наука, образование, кино, искусство, Восточный культурный центр – для меня не существуют отдельно друг от друга. Исследователь добывает знание, преподаватель передаёт его следующему поколению, а культурный посредник помогает этому знанию выйти за пределы профессионального сообщества.
— Что нужно сделать, чтобы молодёжь России и Ирана теснее общалась между собой?
— Мне кажется, здесь сначала нужно честно поставить диагноз. Проблема не в том, что российская и иранская молодёжь не хочет общаться, а в том, что у неё слишком мало естественных пространств для возникновения этого общения.
На государственном уровне Россия и Иран сегодня взаимодействуют очень интенсивно. Между университетами и научно-образовательными организациями двух стран уже заключены сотни соглашений; действуют совместные исследовательские проекты, развиваются академические связи. По последним опубликованным данным Минобрнауки, число таких соглашений достигало 244 документов.
Но можно иметь двести соглашений между университетами и при этом не иметь двухсот настоящих дружеских связей между студентами. Соглашение подписывают ректоры, а дружба возникает среди студентов и научных сотрудников. И если мы действительно хотим сблизить молодёжь России и Ирана, нам нужно перестать измерять успех только количеством форумов, меморандумов и официальных делегаций. Это необходимая институциональная основа, но молодым людям нужно дать возможность вместе жить, учиться, путешествовать, работать над чем-то и просто разговаривать.
— Как это осуществить?
— Во-первых, нужно резко увеличить двустороннюю студенческую мобильность. Интерес иранской молодёжи к России уже существует. По опубликованным Минобрнауки данным, число иранских студентов в российских вузах за пять лет выросло почти в три с половиной раза – с 1 926 до 6 551 человека. Причём они приезжают не только изучать русский язык: среди популярных направлений – медицина, фармацевтика, прикладная математика и физика, экономика, языкознание и литературоведение. Это замечательная основа.
Но я бы хотела видеть и обратное движение – чтобы значительно больше российских студентов ехало в Иран. Причём не обязательно на четыре года. Иногда для изменения представления о стране достаточно двух недель, месяца, семестра. Это могут быть летняя школа в Тегеране, языковая практика в Исфахане, архитектурная экспедиция в Йезде, школа персидской литературы в Ширазе, совместная археологическая практика, программа для молодых кинематографистов, поездка студентов-медиков или инженеров и т.д.
Существует огромная разница между человеком, который изучал Иран, и человеком, который жил в Иране хотя бы месяц. Первый знает факты. Второй начинает понимать интонации. И для востоковеда это особенно важно. Ты можешь прекрасно знать грамматику персидского языка, но только оказавшись внутри общества, начинаешь понимать, когда сказанное означает именно то, что сказано, когда это форма вежливости, когда – приглашение, когда – отказ, который никогда не будет произнесён как прямое «нет». Вот из таких вещей и состоит настоящее межкультурное понимание.
Во-вторых, необходимо серьёзнее заниматься языками, ведь язык – одна из главных инфраструктур человеческой близости. Российская и иранская стороны уже не первый год говорят о необходимости расширять изучение персидского языка в России и русского языка в Иране. В России существуют центры иранистики и персидского языка в нескольких университетах, проводятся соответствующие программы; иранская сторона также предлагала создавать условия для взаимного изучения национальных языков именно как основы студенческих обменов. Но я бы пошла дальше.
Почему бы не создавать языковые пары между университетами, где российский студент изучает персидский язык, а иранский – русский. Один час они разговаривают по-русски, второй – по-персидски. Через несколько месяцев у них появляется не только язык, у них появляется человек в другой стране, которому можно написать. Это кажется мелочью, но международные отношения в человеческом измерении именно из таких мелочей и состоят.
В-третьих, молодёжи нужно дать совместное дело. Я вообще не уверена, что лучший способ познакомить молодых россиян и иранцев – посадить их в конференц-зале и попросить выступить с докладами о российско-иранской дружбе. Гораздо эффективнее поставить перед ними общую задачу. Пусть десять российских и десять иранских студентов за неделю снимут короткометражный фильм, архитекторы вместе разработают проект общественного пространства, молодые программисты создадут приложение, историки подготовят цифровую выставку, переводчики переведут рассказы современных авторов, художники сделают совместную выставку и т.д.
Это работает, потому что человек перестаёт быть «представителем Ирана» или «представителем России». Он становится Мохаммадом, который прекрасно монтирует кино, или Марией, которая отлично делает презентации, или Али, с которым вы до трёх часов ночи пытаетесь закончить проект.
В-четвёртых, я бы сделала ставку на молодёжный туризм. Не официальный туризм, когда группу возят от памятника к памятнику и всё общение происходит через экскурсовода. А студенческие маршруты, где молодые люди встречаются со сверстниками. Представьте российско-иранскую программу, в которой двадцать российских студентов едут по маршруту Тегеран – Кашан – Исфахан – Йезд – Шираз, но в каждом городе их встречают иранские студенты. А потом эта же иранская группа приезжает в Россию и видит не только Москву и Санкт-Петербург, но, например, Казань, Екатеринбург, города Золотого кольца. И всё это – в сопровождении российских сверстников. В России уже действует масштабная программа молодёжного и студенческого туризма «Студтуризм»: в 2025 году в ней участвовали 257 университетов из 85 регионов, предусмотрен и международный трек. То есть даже не обязательно изобретать механизм с нуля – подобные инструменты можно адаптировать и расширять на международном направлении. И я убеждена: неделя совместного путешествия иногда делает для отношений двух стран больше, чем десять круглых столов о межкультурном диалоге.
Есть ещё одна сфера, которую мы часто недооцениваем, – современная массовая культура. Если мы хотим разговаривать с молодёжью, нельзя всё время это делать на языке великого культурного наследия. Я очень люблю классическую персидскую культуру, но невозможно знакомить двадцатилетнего россиянина с современным Ираном только через Фирдоуси, Саади и Хафеза. Точно так же нельзя знакомить иранского студента с Россией только через Толстого, Достоевского и Чайковского. Это фундамент, но молодому человеку нужно показать ещё и своего современника по другую сторону Каспия.
Что смотрит молодой иранец? Какую музыку слушает? Какие книги читает? Что его смешит? Как он одевается? О чём мечтает? Что обсуждает со своими друзьями? Как выглядит современное иранское искусство, фотография, дизайн, анимация? И наоборот: что такое Россия поколения двадцатилетних, а не только Россия XIX века?
Вот здесь нужны совместные кинофестивали, музыкальные лаборатории, переводы современной прозы, комиксов и графических романов, фотографические проекты, дизайн, анимация, игровые проекты, студенческие медиа. Причём я бы обязательно привлекала самих молодых людей к отбору содержания. Если пятидесятилетние специалисты будут решать, что именно двадцатилетние россияне должны показать двадцатилетним иранцам, существует риск получить очень правильную, очень достойную – но, возможно, неинтересную молодёжную программу.
Отдельный вопрос – социальные сети и цифровая среда. Сегодня первая встреча молодого человека с другой страной чаще происходит не в библиотеке и даже не в кинотеатре, а на экране телефона. Поэтому нам нужны не только официальные сайты о российско-иранском сотрудничестве, а люди, способные рассказывать о другой стране человеческим языком. Мне был бы, например, очень интересен проект «Россия глазами иранца – Иран глазами россиянина». Дать молодым людям телефоны и попросить вообще ничего не рекламировать. Иранец неделю живёт в Москве и снимает то, что его удивляет. Россиянин неделю живёт в Тегеране и делает то же самое. Не Кремль и Персеполь – их мы и так увидим. А метро, университетскую столовую, книжный магазин, общежитие, рынок, кафе, семейный ужин, свадьбу, день рождения. Увидеть, как люди знакомятся, над чем они смеются. И я почти уверена, что именно такой проект посмотрят миллионы молодых людей, потому что человеку всегда интересно узнать не только как выглядит чужая страна, но и как чужой человек увидел его собственную жизнь.
Есть ещё один вопрос, который мне кажется чрезвычайно важным: нельзя превращать молодёжные обмены в общение только с заранее подобранными, «правильными» людьми. Нам нужен настоящий разговор. Молодые россияне и иранцы не обязаны одинаково думать обо всём. Более того, они и внутри своих стран думают совершенно по-разному. Если мы хотим настоящего взаимопонимания, надо разрешить им задавать друг другу неудобные вопросы, и вовсе не надо этого бояться.
Стереотип рождается не из неудобного вопроса. Стереотип очень часто рождается из отсутствия человека, которому этот вопрос можно задать. И вот здесь я вижу огромную роль университетов и культурных центров. Они могут создавать безопасное пространство, в котором люди разговаривают не для того, чтобы доказать превосходство собственной культуры, а чтобы понять логику другой.
И ещё одна проблема, о которой редко говорят. Нужно работать не только с теми, кто уже любит и хотя бы немного знает Иран или Россию. Настоящий успех начинается тогда, когда на иранский кинопоказ приходит студент-физик, который вообще никогда не интересовался Ираном. Или российский молодой дизайнер встречается с иранским дизайнером не потому, что оба занимаются международными отношениями, а потому что оба занимаются дизайном. Вот это принципиальный момент.
— Перечислите ключевые стереотипы, укоренившиеся в сознании граждан обеих стран друг о друге.
— Это очень интересный вопрос, потому что я бы начала с парадокса: главный стереотип России об Иране и Ирана о России заключается даже не в каком-то конкретном заблуждении. Главная проблема в том, что мы знаем друг о друге несколько очень ярких вещей и принимаем их за целое.
Причём сразу сделаю оговорку. У нас нет хорошего современного зеркального социологического исследования, где россиянам и иранцам задали бы одинаковый набор вопросов именно о культурных стереотипах друг о друге. Поэтому было бы неправильно выдавать мои наблюдения за статистику. Это скорее выводы востоковеда, который много лет работает между двумя культурными пространствами. А опросы позволяют проверить общий фон: например, в марте 2026 года 59 % опрошенных россиян говорили о хорошем отношении к Ирану. То есть позитивное отношение совершенно не тождественно хорошему знанию страны. И вот это, пожалуй, самое любопытное.
Как россияне представляют Иран. Первый и, наверное, самый устойчивый стереотип: Иран – арабская страна. Для ираниста это звучит почти анекдотично, но в массовом сознании такая путаница действительно встречается: если Ближний Восток, ислам, арабская графика – значит, арабы. А Иран – это прежде всего персидская цивилизационная традиция. Государственный язык – персидский, фарси. Персидская литература – одна из великих литератур мира. У страны собственная историческая память, восходящая к доисламским империям, собственная художественная традиция, собственное ощущение культурной преемственности. И здесь получается очень интересная вещь: россиянин иногда знает слово «Персия» и знает слово «Иран», но не до конца осознаёт, что это одна историко-культурная линия. Когда я говорю «Персия», у человека возникают Омар Хайям, персидские ковры, дворцы, сады, Шахерезада, поэзия – не всё из этого, кстати, собственно иранское. А когда я говорю «Иран», возникают ядерная программа, санкции, хиджаб, аятоллы, конфликт с США и Израилем. Как будто Персия – это культура, а Иран – политика. Хотя речь идёт об одной стране и об одной продолжающейся цивилизации. И мне кажется, это один из самых сильных стереотипных разрывов, которые нам необходимо преодолевать.
Второй стереотип: Иран – исключительно религиозное общество, в котором все живут примерно одинаково. Безусловно, Исламская Республика – государство, в политической и правовой системе которого религия занимает особое место. Это невозможно и не нужно отрицать. Но ошибка начинается тогда, когда устройство государства автоматически переносится на каждого человека. Иранское общество чрезвычайно сложное. Большой Тегеран и маленький провинциальный город – это разные социальные среды. Есть религиозные и менее религиозные семьи, консервативные и гораздо более модернизированные группы. Есть различия поколений, регионов, образования, социального положения. И по статистике, в Иране по пятницам выходят на намаз около 25 % населения. Среди всех мусульманских государств это самая низкая религиозная составляющая.
Третий стереотип – об иранской женщине. Мне кажется, в России, как и вообще за пределами Ирана, её очень часто представляют исключительно через один визуальный образ – платок. И это прекрасный пример того, как один элемент реальности заслоняет человека целиком. Можно и нужно обсуждать положение женщин в Иране, законодательные ограничения, обязательные нормы одежды и общественные споры вокруг них. Но если мы на этом остановимся, то совершенно не увидим саму иранскую женщину.
Иностранцы иногда удивляются, когда узнают, насколько заметны женщины в иранских университетах, медицине, искусстве, кино, литературе, предпринимательстве и научной среде. Поэтому я всегда предлагаю сделать простую интеллектуальную операцию: сначала увидеть женщину, а потом платок, а не наоборот. Женщина в иранской семье – это госпожа в прямом смысле этого слова. Мужчина может все делать по дому – посуду мыть и полы… Это очень меняет оптику.
Четвёртый стереотип: Иран – мрачная, закрытая, опасная страна, где человек постоянно ощущает запреты. Этот образ во многом рождается из новостей. Если страна десятилетиями появляется в международном информационном пространстве преимущественно в сюжетах о санкциях, ядерной программе, протестах, военных конфликтах, то у обывателя совершенно естественно складывается соответствующая картина. Но новости почти никогда не показывают повседневность. Они не показывают иранскую семью за столом, невероятную культуру гостеприимства, переполненные кафе, книжные магазины, студенческую жизнь, семейные поездки, пикники, юмор, праздники, споры поколений. Поэтому мне очень нравится реакция людей, впервые вернувшихся из Ирана: «Я представлял его совершенно иначе». Я всегда думаю: какая замечательная фраза. Потому что Иран за время поездки не изменился – изменился Иран в голове человека.
Пятый стереотип почти противоположный: Иран – это сплошная древность. Персеполь, Шираз, Исфахан, мечети, ковры, миниатюра, Хафез, Саади. Всё это действительно Иран и всё это великолепно. А где современный Иран? Где иранское кино, которое десятилетиями является заметным явлением мирового кинематографа? Где фотография, театр, графика, архитектура, дизайн, литература? Получается очень странно: мы восхищаемся трёхтысячелетней историей Ирана и иногда забываем спросить, что иранцы создали вчера.
Есть ещё один стереотип, который особенно усилился в последние годы: Иран – естественный и безусловный союзник России, а значит, иранцы автоматически относятся к России так же, как сегодня взаимодействуют правительства двух стран. Вот здесь нужно быть особенно осторожными. Отношение государства к другому государству и историческая память общества – разные вещи. Современные отношения Москвы и Тегерана действительно стали гораздо теснее. И российское общественное отношение к Ирану сейчас преимущественно позитивно. Но в Иране отношение к России исторически сложнее. И это уже приводит нас к иранским стереотипам о России.
— Как Иран видит Россию?
— Первый устойчивый образ – Россия как огромная, холодная северная страна. Снег, мороз, Сибирь, Москва, Красная площадь. Мы смеёмся над иностранными представлениями о русских медведях, но географические клише чрезвычайно живучи. Причём здесь возникает почти идеальная зеркальность. Для части россиян Иран – это сплошная пустыня. Для части иранцев Россия – сплошной снег. И то и другое по-своему прекрасно – и одинаково далеко от реальной географической сложности двух стран: в Иране есть заснеженные горы и горнолыжные курорты, а в России есть субтропики.
Второй образ – Россия как страна великой культуры. И это уже позитивный стереотип, но тоже стереотип. Достоевский, Толстой, Чехов, Чайковский, русский балет – российская классическая культура в Иране действительно обладает огромным символическим капиталом. Но здесь возникает та же проблема, которую я описывала применительно к Ирану. Иранец может прекрасно знать Достоевского – и почти ничего не знать о том, чем живёт современная российская культура. Получается удивительная симметрия: мы предлагаем иранцу Россию XIX века, а он предлагает нам Персию XIV века. И оба искренне считают, что познакомились.
Третий стереотип – «русские холодные». Он вообще характерен для многих культур, сталкивающихся с российской коммуникативной манерой. В Иране существует очень развитая культура гостеприимства и сложный этикет общения – таароф. Важны формы приглашения, внимания к гостю, словесной вежливости. Русская коммуникация на этом фоне иногда может показаться более прямой и внешне сдержанной. Но здесь особенно хорошо видно, что такое культурная ошибка. Человек принимает другой способ выражения эмоций за отсутствие эмоций, но после нескольких месяцев общения впечатление нередко меняется: внешняя сдержанность перестаёт восприниматься как холодность. Поэтому стереотип – это иногда не ложь. Это правильное наблюдение с неправильным объяснением.
Есть и четвёртый, гораздо более серьёзный пласт иранского восприятия России – историческая настороженность. Её нельзя называть просто антироссийским стереотипом, потому что у неё есть реальные исторические основания. Я всегда своим студентам советую не поднимать исторических моментов, поскольку мы по-разному смотрим на некоторые моменты нашей истории.
— Например?
— В иранской коллективной памяти остаются русско-персидские войны XIX века, Гюлистанский и Туркманчайский договоры, российское влияние на севере Ирана, события начала XX века, англо-советский ввод войск в Иран в 1941 году, кризис вокруг Иранского Азербайджана после Второй мировой войны. Особенно слово «Туркманчай» приобрело в персидском политическом языке символическое значение, выходящее далеко за пределы самого договора: оно может использоваться как метафора крайне невыгодной уступки иностранной державе. Поэтому современному россиянину иногда трудно понять, почему часть иранского общества может одновременно поддерживать хорошие отношения с Россией – и относиться к России с определённой осторожностью. Но здесь нет обязательного противоречия. Социологические данные хорошо показывали эту сложность. В 2021 году 56 % опрошенных иранцев оценивали Россию положительно, но доля относившихся к ней очень положительно составляла только 15 %. Исследователи отмечали устойчивость такого довольно благоприятного, но не безоговорочного отношения. А в июле 2022 года на фоне войны на Украине положительные оценки России в том же исследовательском ряду снизились примерно до 40%. То есть иранское восприятие России нельзя описать словами ни «любят», ни «не любят». Оно значительно интереснее: там одновременно присутствуют культурное уважение, политический прагматизм и историческая осторожность.
И ещё один стереотип, который мне кажется очень важным: представление о России исключительно как о государстве силы. Большая территория, армия, ядерное оружие, космос, государственная власть, Путин – эти ассоциации хорошо считываются за рубежом. Но когда государственный образ становится слишком большим, за ним исчезает общество. А Россия – это ещё семья, провинциальные города, университеты, театр, кухня, юмор, религиозное и этническое многообразие, Кавказ, Поволжье, Сибирь, Дальний Восток. Россия сама является огромным пространством разных культур. И здесь Россия и Иран удивительно похожи в одной своей проблеме: обе страны за рубежом слишком часто воспринимают прежде всего как государства – и недостаточно – как общества.
Но знаете, какой стереотип мне кажется самым интересным? Стереотип о том, что мы очень разные. Различия, конечно, огромны. Россия и Иран принадлежат к разным религиозным, языковым и историческим традициям. Но когда начинаешь работать не с политическими системами, а с людьми, обнаруживаются неожиданные сходства.
— Какие?
— Огромное значение семьи, глубокое уважение к образованию и литературе, сильная историческая память, представление о собственной стране как о чём-то большем, чем просто современное национальное государство, очень эмоциональное отношение к своей культуре, гостеприимство, любовь к застольным разговорам и, кстати, совершенно особая любовь к поэзии и литературе – хотя выражается она у нас по-разному. Есть даже более глубокое сходство: и россияне, и иранцы очень не любят, когда им рассказывают о собственной стране люди, которые её почти не знают. Мне кажется, здесь мы понимаем друг друга прекрасно.
— Как свести эти стереотипы на нет?
— Это невозможно сделать – человеческое сознание всегда упрощает огромный мир до нескольких узнаваемых образов. Задача другая – сделать наши представления друг о друге сложнее. Пусть у иностранца останется русский медведь – не надо с этим бороться. Но пусть рядом с медведем появятся Пушкин, русский авангард, Байкал, Кавказ, космос, деревянная архитектура, современное кино и живой российский студент. Пусть в образе Ирана остаются Персеполь, мечеть и персидский ковёр. Но рядом должны появиться персидский сад, Хафез, Симург, иранское кино, современная женщина, университет, молодёжная культура, Тегеран, Йезд – и живой человек.
В заключение я хочу рассказать об одном проекте, который отчасти призван решить этот вопрос. Институт наследия и современного общества РГГУ под научным руководством советника Президента РФ Валерия Фадеева разрабатывает проект «Культурная визитка». Мне посчастливилось участвовать в этой большой работе и заниматься разработкой культурной визитки Ирана.
Сама идея этого проекта кажется чрезвычайно интересной именно применительно к нашему разговору. Его задача – попытаться ответить на очень простой и одновременно невероятно сложный вопрос: какой минимальный набор образов и смыслов необходимо знать человеку, чтобы другая культура перестала быть для него совершенно чужой?
Причём методология проекта построена именно на переходе от простого визуального образа к его культурному смыслу: объект должен быть узнаваем, но затем его необходимо «декодировать» и показать связь с более широким культурным пространством. Поэтому там специально предусмотрены природные и культурные символы – животные, растения, ландшафты, архитектура, произведения искусства, социальные практики, ценности.
Если нам удастся добиться того, чтобы граждане России и Ирана видели перед собой не одну политическую картинку, а целый ряд человеческих и культурных ассоциаций, тогда можно будет говорить о действительно глубоком сближении. Потому что стратегическое партнёрство создаётся государствами, а взаимное доверие – людьми. И одно без другого в долгосрочной перспективе всегда будет неполным.
Беседовала Алевтина КОЛДУНОВА,
Фото: личный архив Ланы РАВАНДИ-ФАДАИ
