Жизнь от третьего лица – вышел в свет роман в рассказах Ильи Оганджанова «Человек ФИО»

348

… Действительность в этом романе перемешана с воспоминаниями, а воспоминания – с их художественным осмыслением в виде «Рассказов в одну выкуренную сигарету» и повествования «От третьего лица». Каждый рассказ здесь может существовать и сам по себе, но собранные вместе и выстроенные определённым образом, собранные в четыре части, они создают единое, цельное полотно. Клиповое мышление, филологическая игра, попытка реанимировать отмирающую форму романа – автор словно предлагает на выбор ключи к своему замыслу: по сути, это очень интимная и откровенная беседа – о мимолетном и вечном, о прошлом и настоящем, о мучительно ранящем и невыносимо прекрасном, но всегда – о самом главном. Из чего соткана наша жизнь? И что в итоге от неё остаётся? Да и что можно считать итогом?..

Илья Оганджанов. Человек ФИО: роман в рассказах. – СПб.: Алетейя, 2020. – 316 с.

Таким образом, главный герой романа Ильи Оганджанова «Человек ФИО» ищет ответы на эти вечные вопросы. И в тщетных попытках обрести своё место в жизни – то ли в «лихих 90-х», то ли уже в наше время – теряет страну, в которой родился, друзей, возлюбленную и, в конце концов, — самого себя. Разговоры в романе ведутся разные, праздные и не очень, философские и бытовые, о жизни, как водится, и о любви. И чем ближе к развязке (которой, на самом деле, не предвидится, поскольку она повсеместна в этой нелинейной прозе) все чаще приходит не разочарование и недоумение, которым герои оправдывают свои беды, а понимание, что надо бы все в жизни, как говорится, до основанья, а затем… «Понимаешь, старик, – говорил один из чудиков-теоретиков своему другу, – если теория Большого взрыва верна, то что нам мешает его повторить и пересоздать вселенную или, на худой конец, нашу галактику? Один мощный, грамотно рассчитанный направленный взрыв — и появится целый новый мир, новое Солнце, новая Земля, и там можно будет построить всё по – новому, по справедливости, без нашей мерзости, подлости и вранья. Отрясём прах с наших ног и переселимся, а?».

Но это еще более-менее серьезные разговоры, насущные проблемы и глобальный контекст. Новый мир, обновленный человек. А если, как в анекдоте, смысл жизни лишь в солонке, поданной попутчице в вагоне-ресторане во время поездки в командировку в Сызрань в 1975-м? В романе те же сомнения, те же люди в купе. «И как они дружно аппетитно жевали, обсасывали косточки причмокивая, облизывали жирные пальцы, помешивали сахар и отхлёбывали обжигающий чай, вытягивая губы, словно для поцелуя, – вспоминает он. – Что, если это и было самое важное? Разломанная надвое варёная курица, тающий парок над горячим чаем, пахучее тепло натопленного купе…» Или совсем уж мелочи вроде развязанного шнурка, который бы присесть, завязать, словно узелок на память. «Теперь не споткнусь и не расквашу нос, – радуется, опять-таки. – Кто знает, может, это и есть самое главное».

То есть, наш герой в вечном поиске – того якобы главного, из чего складывается его жизнь. Когда, во время какой поездки и какого разговора в курилке оно случилось, произошло, улетучилось? Были это эпизоды из жизни – детство в домике под столом с разговорами деда о Берлине, прогулки на Соловках и встреченный пивной турист верхом на камне около того места, где расстреляли белых офицеров, … – или сама жизнь? Понятно, что «настоящая жизнь – она не такая», как говаривала знакомая из Донецка в довоенную бытность. Сейчас, наверное, все пучком. «— Скажи, а что, если бы меня вдруг забрали в армию и послали воевать? – интересуется герой. — Зачем это? У тебя же отсрочка. И вообще не мешало бы подумать об аспирантуре. Да и убить ты никого не сможешь. — Не важно. Всегда можно умереть самому. — Для этого не нужно никуда уезжать. И потом мы же собирались в кино, и тебе завтра в институт. Какая может быть война?! — Ты права — никакой».

Но в том-то и дело, что роман, напомним – не линейный, как наша судьба – на самом деле предлагает выбор: куда и зачем стоит вернуться, чтобы прочитать записку с фразой «папка – дурак», скатанную в шарик и заткнутую в самую глубь отцовской кобуры, или еще раз взглянуть в ночное окно вагона, и рассмотреть название станции. «Лазоревское», кажется, где чуть не отстали от поезда, и папа бежал в расстегнутых сандалиях. Наконец, просто перепутать соль с перцем, чтобы не быть, как анекдоте.

Юрий СЕМИРЯГА

Оригинал публикации находится на сайте сетевого СМИ artmoskovia.ru | Если вы читаете её в другом месте, не исключено, что её украли.