Валерий Бочков. Богемская рапсодия

1041

— Моно­ти­пия? — пере­спро­сил я и рас­пах­нул окно. Вни­зу, на тене­вой сто­роне Амстер­дам-аве­ню выгру­жа­ли рояль, мрач­но тор­же­ствен­ный, похо­жий на рос­кош­ный гроб. Я уже в деся­тый раз пожа­лел, что не оста­но­вил­ся в оте­ле. Хью со ску­кой раз­гля­ды­вал свои босые ноги. Он сидел в май­ке и пёст­рых тру­сах с орна­мен­том из рож­де­ствен­ских ёлок. В окно тяну­ло июль­ской духо­той, асфаль­том и под­го­рев­ши­ми сосис­ка­ми. Жара каза­лась мате­ри­аль­ной, я чув­ство­вал, как руба­ха посте­пен­но при­ли­па­ет к спине. С отвра­ще­ни­ем завя­зы­вая гал­стук, я веж­ли­во объ­яс­нил Хью, что такое моно­ти­пия, в чём пре­иму­ще­ства акри­ло­вой моно­ти­пии перед мас­ля­ной, как надо гото­вить холст, что луч­ше исполь­зо­вать для кли­ше — металл или пла­стик. Хью уны­ло кивал лоба­стой голо­вой с сим­мет­рич­ны­ми залы­си­на­ми. Из-за его пле­ча на меня стро­го взи­рал Сол­же­ни­цын, выре­зан­ный из како­го-то жур­на­ла. Рядом был при­кноп­лен Чехов, а выше всех — Лев Тол­стой, похо­жий на дере­вен­ско­го Зев­са. Хью писал дис­сер­та­цию по «Войне и Миру» его рус­ский был почти без­упре­чен, что я отча­сти счи­тал и сво­ей заслу­гой. Осо­бен­но в раз­го­вор­ной, иди­о­ма­ти­че­ской обла­сти. Позна­ко­ми­лись мы лет десять назад, когда он защи­щал диплом на рус­ской кафед­ре Нью-Йорк­ско­го уни­вер­си­те­та. Я тогда при­вёз в Сохо свою первую выставку.

— Ну так может всё-таки... — для очист­ки сове­сти спро­сил я.

Хью мол­ча поше­ве­лил боль­ши­ми паль­ца­ми ног.

Я выта­щил бумаж­ник. Пере­счи­тал налич­ные, про­ве­рил кар­точ­ки, визит­ки. Рас­крыл при­гла­ше­ние: «Аго­ра-Гале­ри» Брум-стрит, 65.

— Брум-стрит — это Вил­лидж? — спро­сил я.

— Чел­си... Ты ж на такси?

Я кив­нул.

— Ключ не забудь. Я спать буду. Сна­ча­ла рабо­тать, потом спать. А не шлять­ся ночью и вести богем­скую жизнь.

— Богем­ную, — по при­выч­ке попра­вил его я. — Богем­ский — это хру­сталь. Из быв­шей ЧССР. Сунул ключ в кар­ман пиджа­ка, хлоп­нул две­рью. Дожи­дать­ся лиф­та не стал, допо­топ­ный монстр скри­пел где-то в рай­оне пято­го. Пры­гая через две сту­пень­ки, шум­но понёс­ся вниз. На пло­щад­ке вто­ро­го чуть не сбил деви­цу. Она уро­ни­ла пакет, из кото­ро­го с весё­лым сту­ком выка­ти­лись зелё­ные ябло­ки. Мы вме­сте ста­ли собирать.

— Вы не зна­е­те Мак-Милан, Мэг­ги... ста­руш­ка такая... старенькая?

— Ста­рень­кая? А вы её внуч­ка? — пошу­тил я.— Нет, — деви­ца отче­го-то сму­ти­лась и покрас­не­ла. Южный акцент — Тен­нес­си или Ала­ба­ма, фер­мер­ский загар, выго­рев­шая до белиз­ны коса — она мало чем отли­ча­лась от наших румя­ных селя­нок или ядрё­ных хохлушек.

— Конеч­но знаю. Мак-Милан, а то! — Я рас­сме­ял­ся, настро­е­ние у меня было пре­вос­ход­ное, хоте­лось дура­чить­ся и шутить. — К ней как раз пле­мян­ник при­е­хал. Хью зовут, из Босто­на. Шестой этаж, квар­ти­ра трид­цать один.

Лу Пар­кер ока­за­лась тоще­за­дой худож­ни­цей с цыган­ски­ми бро­вя­ми и родин­кой, раз­ме­ром с изю­ми­ну, на пра­вой щеке. Я напра­вил­ся пря­ми­ком в бар.

Моно­ти­пии, объ­еди­нён­ные в серию с неяс­ным назва­ни­ем «Ваги­наль­ные кру­же­ва» напо­ми­на­ли под­мок­шие и заплес­не­ве­лые крыш­ки каду­шек, в каких солят огур­цы. Оди­на­ко­во круг­лые дос­ки полу­мет­ро­во­го диа­мет­ра висе­ли на одной высо­те и с рав­ны­ми интер­ва­ла­ми. Каким обра­зом Лу уда­лось накле­пать две дюжи­ны таких близ­не­цов и при этом не свих­нуть­ся, я не понял.

Пуб­ли­ка при­бы­ва­ла. Кон­ди­ци­о­не­ры натуж­но гуде­ли, высо­чен­ные окна посте­пен­но запо­те­ли. Ста­ло про­мозг­ло, как в остыв­шей бане. Раз­го­во­ры сли­лись в плот­ный, низ­кий гомон, похо­жий на зуд шме­ли­но­го роя. Тон­ко­шеяя жур­на­лист­ка с пти­чьи­ми ухват­ка­ми бра­ла интер­вью у худож­ни­цы. Та, жеман­но обхва­тив себя за талию, дру­гой рукой дела­ла изящ­ные жесты, помо­гая сфор­му­ли­ро­вать свою ваги­наль­но-кру­жев­ную кон­цеп­цию. Эта была одна из тех минут, когда мне стыд­но, что я тоже худож­ник. Я зал­пом допил шам­пан­ское, решив пере­клю­чить­ся на бурбон.

— Лосев! — кто-то рух­нул сза­ди мне на пле­чи. Я обер­нул­ся. Сияя, как мок­рый бакла­жан, меня пытал­ся обло­бы­зать Эди­сон-Имма­ну­ил Вашинг­тон — двух­мет­ро­вый негр, в моло­до­сти начи­нав­ший как суте­нер в Гар­ле­ме. Сего­дня Эдди — один из самых вли­я­тель­ных арт-диле­ров Ман­хет­те­на. От Гар­лем­ских вре­мён на шее у него оста­лась синяя тату­и­ров­ка — выко­ло­тое затей­ли­вым кур­си­вом сло­во «Печаль».

Он при­пе­ча­тал меня к сво­ей гру­ди, ощу­ще­ние, что ты при­жат к капо­ту гру­зо­ви­ка — теп­ло и жёстко:

— Джи­зус, бро! А кра­сив-то, мать твою! Надо выпить.

* * *

Эдди вла­дел тре­мя гале­ре­я­ми в даун­та­уне, одной в Бруклине и ещё дюжи­ной по все­му миру. Он был деля­гой, но чест­ным деля­гой. Он был суки­ным сыном, но весь­ма сим­па­тич­ным суки­ным сыном. Когда я пер­вый раз появил­ся в Нью-Йор­ке без име­ни, без свя­зей, с руло­ном посред­ствен­ной маз­ни под мыш­кой, Эдди ока­зал­ся един­ствен­ным, кто согла­сил­ся выста­вить меня.

Мы выпи­ли. Упру­гий вечер­ний луч играл на раз­но­цвет­ных бутыл­ках. Эдди что-то гово­рил о «Сот­бис» я не очень слу­шал, раз­гля­ды­вая вит­раж­ные отсве­ты на белой руба­хе бар­ме­на. За его спи­ной клу­би­лась шоко­лад­ная тень, почти Кара­ва­д­жо. Я рас­се­ян­но поду­мал, что по срав­не­нию с Кара­ва­д­жо ваги­наль­ная кру­жев­ни­ца Пар­кер, как, впро­чем, и все сего­дняш­ние живо­пис­цы выгля­де­ли пиг­ме­я­ми. Кара­ва­д­жо был при­го­во­рён к смер­ти за убий­ство, бежал, спал с кин­жа­лом под подуш­кой, спас­ся во вре­мя штор­ма, но был ограб­лен попут­чи­ка­ми и выса­жен на пустын­ный ост­ров, где сошёл с ума и умер в воз­расте трид­ца­ти девя­ти лет. Мне сорок один, я толь­ко что раз­вёл­ся во вто­рой раз, закон­чил ремонт в пяти­ком­нат­ной квар­ти­ре на Пат­ри­ар­ших, купил послед­нюю модель «ягу­а­ра» В быто­вом плане я точ­но пере­плю­нул Караваджо.

— Ты зна­ешь, — пере­бил я Эдди, — у Кара­ва­д­жо в «Сня­тии с кре­ста“ нет само­го кре­ста. Он его не напи­сал. Вот это гений!

— Да хрен с ним, с Кара­ва­д­жо, — Эдди попра­вил лимон­ную бабоч­ку на шее. — Пой­дём, я тебя луч­ше с Ман­фре­дом позна­ком­лю. Вос­хо­дя­щая звез­да исланд­ско­го стич-арта. Вон он со сво­ей балериной.

Звез­да напо­ми­на­ла поста­рев­ше­го Бура­ти­но, обря­жен­но­го пан­ком. Шар­нир­ные дви­же­ния сопро­вож­да­лись скри­пом чёр­ной кожи в сталь­ных заклёп­ках и зво­ном пир­син­га — лишь в левом ухе я насчи­тал семь желез­ных колец. Ман­фред жевал дере­вян­ную зубо­чист­ку и был пьян.

— Таня, — бале­ри­на про­тя­ну­ла мне ладонь, силь­ную и горячую.

— Рус­ская? — уди­вил­ся я.

— Нет. Неваж­но. Дол­гая исто­рия, — бале­ри­на без цере­мо­ний раз­гля­ды­ва­ла моё лицо. Взгляд у неё был тяжё­лый, как у чело­ве­ка, стра­да­ю­ще­го похме­льем. Её тугое пла­тье было не длин­нее сви­те­ра, лад­ная, вздёр­ну­тая грудь, лако­вые сапо­ги цве­та све­жей кро­ви. Если её друг про­из­во­дил впе­чат­ле­ние сло­ман­ной игруш­ки, то Тани­ны дви­же­ния заво­ра­жи­ва­ли коша­чьей муску­ли­стой гибкостью.

— Ску­ка тут... — ска­за­ла Таня и облиз­ну­ла губы, пун­цо­вые и пух­лые, слов­но она цело­ва­лась на моро­зе. Я вспом­нил такие же губы, деся­тый класс, каток на Чистых. Бур­бон и раз­ни­ца во вре­ме­ни дела­ли своё дело, в под­пи­тии я сентиментален.

— Я Рих­те­ра купил. Поеха­ли — буду хва­стать­ся, — Эдди, не дожи­да­ясь отве­та, потя­нул нас к выхо­ду. По доро­ге чмок­нул худож­ни­цу в родин­ку и что-то ска­зал ей на ухо. Та рас­сме­я­лась, пло­то­яд­но обна­жив розо­вые дёсны.

Рих­тер был хорош. Я не боль­шой поклон­ник абстракт­ной живо­пи­си — счи­таю экс­прес­си­о­низм Пол­ла­ка про­яв­ле­ни­ем белой горяч­ки, а коло­ри­сти­че­ский сим­во­лизм Рот­ко след­стви­ем клас­си­че­ской депрес­сии. Назы­ва­лось полот­но «Клет­ка № 5“ Ника­кой клет­ки там не было, были поло­сы в крас­но-фио­ле­то­вом коло­ри­те, слов­но сырую кар­ти­ну уро­ни­ли лицом вниз и про­та­щи­ли по доща­то­му полу. Полу­чи­лось кра­си­во, напо­ми­на­ло закат на южных островах.

Эдди раз­лил коньяк. Шар­нир­ный Ман­фред, гул­ко цокая сапо­га­ми, шлял­ся по пери­мет­ру зала, наты­ка­ясь на углы и рас­се­ян­но раз­гля­ды­вая кар­ти­ны. Я вспом­нил, что в этой гале­рее я когда-то рабо­тал. Там, на вто­ром эта­же была моя мастер­ская. Вме­сто арен­ды я оста­вил Эдди одну из сво­их работ.

* * *

Я под­нял­ся наверх, запах в мастер­ской был тот же — пах­ло сос­но­вым мас­лом и крас­ка­ми. Низ­кое солн­це про­со­чи­лось в щель Бро­д­вея и напол­ни­ло ком­на­ту латун­ным блес­ком. Я вдох­нул тёп­лый пыль­ный воз­дух и закрыл глаза.

— Лосев? — бале­ри­на про­из­нес­ла как Лосёфф, но поправ­лять я не стал.

Повер­нул­ся. При ярком све­те её кожа каза­лась пепель­но блед­ной, нежи­вой. Она сто­я­ла в две­рях скре­стив руки и рас­ста­вив ноги в сво­их мас­ка­рад­ных сапо­гах, подав­шись выпук­лым лоб­ком впе­рёд. В ней было что-то оттал­ки­ва­ю­щее, улич­ное. Но одно­вре­мен­но что-то маня­щее, гип­но­ти­че­ское. Я поду­мал, что при­мер­но так дол­жен выгля­деть дья­вол. Она тихо затво­ри­ла дверь.

— Ты женат? — спро­си­ла Таня.

— Ино­гда. А ты дей­стви­тель­но балерина?

— Вро­де. Не клас­си­ка, совре­мен­ный танец. Кон­тракт с Линкольн-центром.

У меня иди­от­ская мане­ра в англий­ском копи­ро­вать собе­сед­ни­ка. Я как попу­гай момен­таль­но пере­ни­маю стиль и инто­на­ции того, с кем раз­го­ва­ри­ваю. Даже голос ста­но­вит­ся выше, когда я бесе­дую с жен­щи­ной. У Тани был хрип­ло­ва­тый бари­тон — или это назы­ва­ет­ся кон­траль­то? Она про­тя­ну­ла руку и дотро­ну­лась до моей щеки — чуть кос­ну­лась горя­чи­ми паль­ца­ми. От неожи­дан­но­сти я вздрог­нул, чтоб сгла­дить нелов­кость усмех­нул­ся. Вме­сто сме­ха вышел какой-то скрип — в гор­ле пере­сох­ло, страш­но захо­те­лось пить. От её руки горь­ко­ва­то пах­ло тра­вой, дымом — едва уло­ви­мый осен­ний запах. Она смот­ре­ла мне в гла­за тем же оло­вян­ным, похмель­ным взгля­дом, смот­ре­ла при­сталь­но, не мор­гая. Не испы­ты­вая ника­кой нелов­ко­сти. Было слыш­но, как за окном по кар­ни­зу бро­дит голубь, кур­лы­ча, поклё­вы­вая что-то и сту­ча в жесть клювом.

— Тебе нра­вит­ся Кара­ва­д­жо? — спро­сил я пер­вое, что при­шло в голо­ву — мол­чать даль­ше я про­сто не мог.

В гале­рее что-то грох­ну­ло и со зво­ном раз­ле­те­лось по полу. Я с облег­че­ни­ем рва­нул дверь и, пере­гнув­шись через пери­ла, крикнул:

— Вы там живы?

Эдди ржал густым басом, Ман­фред мате­рил­ся, пиная сапо­гом пёст­рые оскол­ки — всё, что оста­лось от здо­ро­вен­ной китай­ской вазы. Мы с Таней гусь­ком спу­сти­лись по хлип­кой лест­ни­це: я шёл за ней и видел, как она тяну­ла вниз своё пла­тье-сви­тер, ста­ра­ясь при­дать ему при­стой­ный вид. Ман­фред зло взгля­нул на нас и ска­зал что-то. Навер­ное, выру­гал­ся по-исландски.

— Всё! — Эдди хлоп­нул в ладо­ши. — Пошли жрать — угощаю!

Сна­ру­жи уже стем­не­ло, ули­ца кише­ла жиз­нью, огни куда-то тек­ли, мор­га­ли, мок­ро отра­жа­лись в тро­туа­ре. Здо­ро­вен­ный, как дом, авто­бус про­нёс­ся мимо, обдав лицо душ­ным жаром. Гро­хот и лязг, гуд­ки машин, гомон бес­ко­неч­ной тол­пы — всё это напо­ми­на­ло какую-то адскую фаб­ри­ку. Меня кача­ло слов­но мат­ро­са, вдруг пока­за­лось, что город пере­вер­ну­ли вверх дном. Вечер­ний Нью-Йорк давит буд­то пресс, здесь зано­во при­хо­дить­ся учить­ся ходить. Я задрал голо­ву — в узкую щель гля­де­ло небо. Оно было тём­но-мали­но­во­го цвета.

Ресто­ран назы­вал­ся «Бикон» мут­ный янтар­ный свет, высо­кие потол­ки, хищ­ные, кова­ные лам­пы — невнят­ный декор под арт-нуво. У бара чёр­ный рояль. Нас уса­ди­ли за круг­лый стол с жёст­кой белой ска­тер­тью. Белиз­на явно сму­ти­ла Эдди и он выло­жил на стол свои гигант­ские клеш­ни, похо­жие на вра­тар­ские перчатки.

Неожи­дан­но пах­ну­ло лес­ным костром — у даль­ней сте­ны на дре­вес­ных углях жари­ли мясо. Тут же совсем по-дере­вен­ски была сло­же­на полен­ни­ца из берё­зо­вых чур­бач­ков. Мне захо­те­лось в под­мос­ков­ный лес, куда-нибудь под Дуб­ну, и чтоб был сен­тябрь и даже мел­кий дож­дик. Я взгля­нул на часы, стрел­ка под­би­ра­лась к четы­рём по Москве. Я так и не сооб­ра­зил дня или ночи. Воз­ник пле­ши­вый соме­лье с учти­вым фран­цуз­ским акцен­том, Эдди про­гнал его. Потре­бо­вал для всех пива.

* * *

— Рем­брандт! Ну и что? — Ман­фред фырк­нул, — У них там про­сто фото­ап­па­ра­тов не было. Чего он там нама­зал, твой Рем­брандт? Порт­рет мама­ши? Иисус Хри­стос в пол­ный рост? Так я вот сей­час... в момент...

Он выудил теле­фон и начал нас щёл­кать — сна­ча­ла Эдди, потом меня.

— Вот вам... Рем­брандт. Поня­ли? В твор­це глав­ное фан­та­зия, порыв, а не это ваше рисо­ва­ние. Живо­пись там всякая...

Он гово­рил со стран­ным акцен­том, побуль­ки­вая, так в мульт­филь­мах изъ­яс­ня­ют­ся мел­кие рыбёш­ки, вро­де ста­ври­ды. Мне даже ста­ло любо­пыт­но взгля­нуть Ман­фре­до­во твор­че­ство. Таня вре­мя от вре­ме­ни тро­га­ла меня за коле­но под сто­лом и тас­ка­ла жаре­ную кар­тош­ку с моей тарелки.

* * *

Я устал жевать и ото­дви­нул тарел­ку. Голо­ва кру­жи­лась, я при­крыл гла­за: Рем­брандт не толь­ко раз­га­дал вол­шеб­ный рецепт мер­ца­ю­щей све­то­те­ни Кара­ва­д­жо, Рем­брандт раз­бил миф о непри­знан­ном гении: он стал зна­ме­нит и богат годам к трид­ца­ти. А вот после всё пока­ти­лось под гор­ку — уми­рал он в нищем еврей­ском квар­та­ле на окра­ине Амстердама.

На десерт при­нес­ли коньяк. Когда я мыл руки и раз­гля­ды­вал в зер­ка­ло своё крас­но­гла­зое лицо, из зала донес­лась музы­ка и кто-то зыч­но запел. Потом раз­да­лись кри­ки, шум и воз­ня. У меня воз­ник­ло нехо­ро­шее пред­чув­ствие, внут­рен­ний голос сове­то­вал мне не спе­шить, но я всё-таки вышел из туалета.

Несколь­ко чело­век пыта­лись отта­щить Эдди от роя­ля. Рояль гре­мел, Эдди отби­вал­ся нога­ми, про­дол­жая петь и акком­па­ни­ро­вать. Полу­ча­лось у него совсем непло­хо, что-то вро­де Рея Чарль­за, я никак не ожи­дал, что у Эдди талан­ты и в музы­каль­ной обла­сти. Поли­ция появи­лась на удив­ле­ние быст­ро, музы­кан­та скру­ти­ли и, сши­бая сту­лья, выво­лок­ли вон. Я выско­чил на тро­туар. Поли­цей­ский «форд“ исте­рич­но взвыл, зами­гал и, рас­пу­гав людей и транс­порт, исчез, уво­зя от нас в ночь Эди­со­на-Имма­ну­и­ла Вашингтона.

— Что? Что это!? Что это было?! — кри­чал я в лицо бале­рине. Они с Ман­фре­дом сто­я­ли под фона­рём. Ман­фред пытал­ся при­ку­рить, но кар­тон­ные спич­ки не горе­ли и ломались.

— «Ангел на хлоп­ко­вом поле“ спи­ри­чу­элз. Типа пес­ня про­те­ста, — сига­ре­та пры­га­ла в её губах. — Их негры пели, рабы. Эдди ска­зал, что пока­жет этим белым сви­ньям. — Таня выхва­ти­ла у исланд­ца спич­ки, схо­ду зажгла и при­ку­ри­ла. Выдох­нув белое обла­ко, закон­чи­ла: — Ну вот и пока­зал. Джи­зус, бро...

Наш вечер, оче­вид­но, подо­шёл к кон­цу. Я дело­ви­то взгля­нул на своё мос­ков­ское вре­мя, там было нача­ло седь­мо­го. Неиз­вест­но утра или вече­ра. Ман­фред пред­ло­жил ещё выпить. Я отка­зал­ся, сослав­шись на уста­лость и пере­лёт. Таня спро­си­ла где я оста­но­вил­ся. Я отве­тил, под­хо­дя к обо­чине и высмат­ри­вая такси.

— Отлич­но, — кон­ста­ти­ро­ва­ла она. — Заедешь к нам, Ман­фре­до­вы тво­ре­ния посмот­ришь. Тут крюк неболь­шой. Счи­тай, по пути.

Нуж­но было ска­зать нет. В этом я был уве­рен. Но мол­ча открыл яич­ную дверь так­си, туда вва­лил­ся ислан­дец, за ним, пута­ясь в длин­ных ногах, полез­ла бале­ри­на Таня. Послед­ним втис­нул­ся я.

Оправ­да­лись худ­шие пред­по­ло­же­ния: неболь­шой крюк вылил­ся в сорок минут езды. Олив­ко­вый шофёр-индус в тугой как шам­пи­ньон чал­ме рва­нул по Сорок Вто­рой, выско­чил на Квин­сбо­ро-бридж. Ман­хет­тен­ская иллю­ми­на­ция оста­лась поза­ди. Жёл­тые фона­ри вры­ва­лись в салон, выхва­ты­вая блед­ный про­филь бале­ри­ны. Её тазо­вая кость ост­ро впи­лась мне в бед­ро, я вжал­ся в дверь, но она сно­ва при­дви­ну­лась. В так­си кис­ло пах­ло пря­но­стя­ми. Ман­фред мол­чал, лишь без кон­ца ёрзал, скри­пя кожа­ны­ми шта­на­ми по кле­ён­ке сиде­нья. Индус гнал по мрач­ным ули­цам Квинс, по тро­туа­ру в лужах туск­ло­го све­та валя­лись мятые мусор­ные баки, пустые короб­ки и обрыв­ки газет, мимо про­ле­та­ли зако­ло­чен­ные дома, кир­пич­ные сте­ны в абра­ка­даб­ре граф­фи­ти. Людей на ули­це не было вообще.

* * *

Я не герой, но я драл­ся в Тек­сти­лях, меня гра­би­ли в Под­лип­ках, про­би­ли голо­ву касте­том в пив­ба­ре на Покров­ке — у меня была обыч­ная мос­ков­ская юность. Здесь, в Квинс, я кожей чув­ство­вал опас­ность. Дол­го еха­ли вдоль забро­шен­ной фаб­ри­ки, потом начал­ся пустырь. За пусты­рём мы про­нес­лись по кром­ке чёр­но­го озе­ра, на том бере­гу сре­ди мел­ких кустов сто­я­ли маши­ны с при­ту­шен­ны­ми фарами.

— Это что за све­то­мас­ки­ров­ка? — спро­сил я.

Таня засме­я­лась:

— Три­ни­ти-парк. Место случ­ки у педиков.

Я про­во­дил гла­за­ми парк, маши­ны геев, отра­жён­ный в воде молоч­ный свет под­фар­ни­ков. Потом мы въе­ха­ли в чер­но­ту, ни звёзд, ни луны вид­но не было, изред­ка вспы­хи­ва­ли огни, неяс­но — дале­ко ли, близ­ко, они не осве­ща­ли ниче­го и толь­ко сби­ва­ли с тол­ку. Неожи­дан­но маши­на вста­ла — мы при­е­ха­ли. Ман­фред рас­пах­нул дверь и про­вор­но выка­раб­кал­ся нару­жу, за ним Таня. Я понял, что пла­тить при­дёт­ся мне, вытя­нул день­ги из бумаж­ни­ка и, сло­жив купю­ры, про­су­нул в щель в плек­си­гла­со­вой пере­го­род­ке. Ска­зал — сда­чи не надо. Индус лас­ко­во погля­дел на меня в зер­ка­ло сво­и­ми чёр­ны­ми, как пере­зре­лая виш­ня гла­за­ми. Кивнул.

Индус уехал, мы оста­лись у глу­хой кир­пич­ной сте­ны без окон и с узкой две­рью, похо­жей на чёр­ный ход. Зда­ние напо­ми­на­ло склад. Начал накра­пы­вать дождь, я сунул бумаж­ник в зад­ний кар­ман и, хотя было душ­но, зачем-то под­нял ворот­ник пиджа­ка. Бале­ри­на взя­ла меня под руку, Ман­фред, рас­ка­чи­ва­ясь, рыл­ся в курт­ке, что-то искал. Таня дыша­ла мне в ухо табач­ным теп­лом. «А вдруг они вам­пи­ры?“ — от этой мыс­ли мне ста­ло весе­лей, я попы­тал­ся вспом­нить, что я знаю из этой сфе­ры. Ниче­го кро­ме кре­ста, чес­но­ка и оси­ны в голо­ву не при­шло. Ман­фред нако­нец отыс­кал ключ и, икнув, мот­нул голо­вой в сто­ро­ну двери.

Худож­ни­ки, по боль­шей части, люди неве­же­ствен­ные. Осо­бен­но живо­пис­цы. Дизай­нер при­вя­зан к объ­ек­ту, ему необ­хо­ди­мы зна­ния в смеж­ных обла­стях, све­жая инфор­ма­ция по теме. Иллю­стра­тор ско­ван тек­стом, это­му при­хо­дит­ся мно­го читать. Живо­пи­сец сво­бо­ден. Осо­бен­но, если он рабо­та­ет вне тра­ди­ции. У тако­го худож­ни­ка воз­ни­ка­ет иллю­зия, что он созда­ёт пра­ви­ла, что он тво­рец. Почти бог. Ман­фред не при­зна­вал под­рам­ни­ков, он при­ко­ла­чи­вал хол­сты пря­мо к стене. Не было у него и кистей, он поль­зо­вал­ся маляр­ны­ми вали­ка­ми и аэро­зо­ля­ми для покрас­ки машин. Мастер­ская, про­стор­ная, но с низ­ким потол­ком, напо­ми­на­ла гараж. Это и был когда-то гараж: в углу сгру­дил­ся желез­ный хлам, я раз­гля­дел ста­нок для бор­тов­ки колёс. Бетон­ный пол в лип­кой чер­но­те смаз­ки, двой­ные воро­та выхо­ди­ли во внут­рен­ний двор. Я спря­тал руки в кар­ма­ны и сто­ял, ста­ра­ясь ни к чему не при­сло­нять­ся. Пер­вым делом Ман­фред выудил из заля­пан­но­го холо­диль­ни­ка бутыль аква­ви­та. Раз­лил в неве­ро­ят­но гряз­ные ста­ка­ны. Я слу­жил на Коль­ском, там посу­да была чище. Алко­голь — отлич­ный дез­ин­фек­тор, успо­ко­ил я себя и про­гло­тил дозу. У напит­ка ока­зал­ся при­ят­ный вкус дет­ско­го лекар­ства. Ман­фред тут же налил ещё.

Аква­вит уда­рил в голо­ву, внут­ри ста­ло теп­ло. Я улыб­нул­ся — в прин­ци­пе они слав­ные ребя­та, зря я так стро­го. И если каким-то нуво­ри­шам нра­вит­ся его маз­ня и они гото­вы пла­тить тыся­чи — поче­му нет? Да и кто я такой чтоб судить его? Ведь сам не луч­ше... Ну, закон­чил Сури­ков­ский, ну умею рисо­вать, могу отли­чить барок­ко от роко­ко — ну и что? — по сути такая же шлю­ха — делаю, что хоро­шо про­да­ёт­ся. Ман­фред стал пока­зы­вать свои ремес­лен­ные хит­руш­ки: выта­щил какие-то тра­фа­ре­ты, что-то жар­ко объ­яс­нял, посто­ян­но сби­ва­ясь на исланд­ский. Таня сиде­ла вер­хом на табу­ре­те, рас­ста­вив ноги в крас­ных сапо­гах. Она наблю­да­ла за ним и тоже улы­ба­лась. Ман­фред подо­шёл к хол­сту, начал брыз­гать крас­кой. Рез­ко пах­ну­ло аэро­зо­лем, он увлёк­ся, ски­нул курт­ку в на пол.

— Нена­ви­жу эту вонь, — ска­за­ла Таня. — Пой­дём, я тебе свою сту­дию покажу.

* * *

Мы шли бетон­ны­ми кори­до­ра­ми. Несколь­ко раз свер­ну­ли, потом под­ня­лись по узкой лест­ни­це. Таня рас­пах­ну­ла дверь и вклю­чи­ла свет. Неожи­дан­ная белиз­на осле­пи­ла. Зер­ка­ло во всю сте­ну раз­дви­ну­ло и без того боль­шую ком­на­ту. Я уви­дел себя — мято­го и некра­си­во­го и её — строй­ную и длин­но­но­гую. Она похо­ди­ла на цир­ко­вую лошадь, себя срав­ни­вать мне не хоте­лось. Я повер­нул­ся к ней.

— Да‑а... — нуж­но было что-то ска­зать. — Это... очень мило.

Таня подо­шла к сте­рео, чуть поко­пав­шись, нажа­ла кноп­ку. Я ожи­дал, что угод­но, но толь­ко не это: из дина­ми­ков с умиль­ной тор­же­ствен­но­стью полил­ся «Вальс цве­тов». Я сна­ча­ла не понял, что это Чай­ков­ский, было ощу­ще­ние чего-то зна­ко­мо­го: ман­да­ри­но­вые кор­ки, колю­чие хвой­ные вет­ки, заин­де­вев­шее окно за кото­рым без­звуч­но валит снег.

Таня закру­жи­лась. Мед­лен­но, сон­но поплы­ла вме­сте с тягу­чи­ми скрип­ка­ми. Запро­ки­нув голо­ву и улы­ба­ясь. Посте­пен­но раз­го­ня­ясь, она кру­ти­лась всё быст­рее и быст­рее. Вне­зап­но оста­но­ви­лась и про­тя­ну­ла мне руки. Я засме­ял­ся и замо­тал головой.

— Давай, давай! Ну! — она при­тя­ну­ла меня к себе.

— Да не умею я, не умею, — сме­ясь, я попы­тал­ся вырвать­ся, но она ока­за­лась неожи­дан­но цепкой.

— Я научу.

Таня уме­ло ухва­ти­ла меня и повлек­ла за собой, гром­ко отсчи­ты­вая так­ты. Я сми­рил­ся. Ста­ра­ясь не отда­вить ей ноги, я косо­ла­по пере­сту­пал, при каж­дом пово­ро­те видя своё неле­пое отра­же­ние. Было что-то мучи­тель­но жал­кое в позе, в моих движениях.

— Рас­слабь­ся... два... три... Рас­слабь­ся... два... три...— повто­ря­ла она, кру­жа меня. Я рас­сла­бил­ся. И неожи­дан­но всё ста­ло полу­чать­ся. Ритм сам под­хва­тил меня, я, ока­зы­ва­ет­ся, сво­им ста­ра­ни­ем толь­ко всё пор­тил. Мы кру­жи­лись. Я сжи­мал её лад­ное, муску­ли­стое тело. Мне ста­ло душ­но, я на ходу снял пиджак, отбро­сил его. Гал­стук душил меня, узел не пода­вал­ся. Её тороп­ли­вые паль­цы при­шли на помощь, потом она рва­ну­ла ворот руба­хи. При­жа­лась горя­чи­ми, мок­ры­ми губа­ми к мое­му горлу.
От её волос пах­ло горе­чью и потом. Я чув­ство­вал ладо­нью, как бьёт­ся быст­рая жил­ка у неё на шее. Или это билось моё сердце?

Хлоп­ну­ла дверь. Ман­фред был совер­шен­но пьян, он дер­жал­ся за косяк, дру­гой рукой сжи­мал полу­пу­стую бутыль аква­ви­та. Вальс про­дол­жал гре­меть, Таня по-коша­чьи выскольз­нув от меня, сде­ла­ла шаг в сто­ро­ну сте­рео. Я, отвер­нув­шись, ста­рал­ся неза­мет­но сте­реть пома­ду с лица.

Ман­фред рез­ко кач­нул­ся впе­рёд — я видел в зер­ка­ло — но не упал, а со все­го маху уда­рил Таню бутыл­кой по голо­ве. Оскол­ки брыз­ну­ли по сто­ро­нам, Таня замер­ла. По её лицу побе­жа­ла крас­ная струй­ка, с под­бо­род­ка зака­па­ло на пол. Она удив­лён­но посмот­ре­ла вниз, потом на Ман­фре­да. Тот, пока­чи­ва­ясь, спря­тал отби­тое гор­лыш­ко за спи­ну. Таня кон­чи­ком язы­ка слиз­ну­ла кровь и, не раз­ма­хи­ва­ясь, хлёст­ко уда­ри­ла Ман­фре­да кула­ком в лицо. Он отле­тел к стене. Она с балет­ной гра­ци­ей раз­вер­ну­лась и дви­ну­ла ему ногой по рёб­рам. Ман­фред рух­нул на пол. Но падая, успел ухва­тить её за лодыж­ку. Они сце­пи­лись на полу, и пока­ти­лись, ляга­ясь и муту­зя друг друга.

Я нако­нец при­шёл в себя, нуж­но было раз­нять их. Ухва­тив Ман­фре­да за шкир­ку, я пытал­ся отта­щить его. Раз­дал­ся треск, он не отпус­кал её пла­тья. Я рва­нул, и Ман­фред отле­тел вме­сте с платьем. 

Таня лежа­ла рас­ки­нув руки. Я уви­дел круг­лую грудь, белую, с малень­ки­ми круг­ляш­ка­ми сос­ков, плос­кий муску­ли­стый живот. Ниже, из кол­гот, выпи­рал тугой бугор муж­ских гениталий.

Гул­кие кори­до­ры, лест­ни­цы, пере­хо­ды. Я выско­чил на ули­цу, но про­дол­жал бежать. Цара­пая лицо рука­вом, пытал­ся сте­реть пома­ду, запах был неис­тре­бим. Два­жды меня вырва­ло. Пере­шёл на шаг лишь у озе­ра. Машин там почти не оста­лось. Когда я про­хо­дил мимо, спор­тив­ный «мерс“ помор­гал мне фара­ми. Моро­сил неви­ди­мый дождь, тёп­лый и нето­роп­ли­вый. Доро­га едва уга­ды­ва­лась, изред­ка попа­да­лись туск­лые фона­ри на дере­вян­ных стол­бах. Была уди­ви­тель­ная тиши­на: я слы­шал шорох дождя, свои шаги и боль­ше ниче­го. На гори­зон­те мут­ным обла­ком мер­цал Манхеттен

На пустын­ном пере­крёст­ке, за клад­би­щем, мне посчаст­ли­ви­лось пой­мать так­си: изда­ли уви­дев ого­нёк на кры­ше, я бро­сил­ся вслед, кри­ча и раз­ма­хи­вая рука­ми. Маши­на оста­но­ви­лась, я, хва­тая ртом воз­дух, назвал адрес. Так­сист-негр рав­но­душ­но кив­нул. Хлоп­нув две­рью, я рас­тя­нул­ся на зад­нем сиде­нье. Коле­ни дро­жа­ли, я поло­жил на них руки, но руки дро­жа­ли тоже. В голо­ве неуём­ные скрип­ки пили­ли Чай­ков­ско­го. Я зажму­рил­ся, тихо шеп­ча: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три.

В лиф­те я рыл­ся по кар­ма­нам, клю­ча не было, ключ остал­ся в пиджа­ке. А пиджак остал­ся... Я стис­нул зубы и замычал.

Хью открыл дверь почти сра­зу. Я пря­ми­ком про­шёл на кух­ню и, ото­дви­нув гряз­ные тарел­ки, при­пал к кра­ну. Элик­сир жиз­ни — теп­ло­ва­тая водо­про­вод­ная вода ока­за­лась неве­ро­ят­но вкус­ной. Хью тихо при­сел на табу­рет. Я уста­ло выдох­нул и вытер рот рукавом:

— Ты чего не спишь?

Хью сидел, зажав ладо­ни меж­ду коле­ней, сидел и улы­бал­ся. Без очков лицо его каза­лось совсем маль­чи­ше­ским. Уже нача­ло све­тать, серый свет плос­ко лежал на сто­ле, на полу. Из кори­до­ра послы­шал­ся стук босых пяток, я повер­нул­ся. В двер­ном про­ёме воз­ник­ла моя утрен­няя фер­мер­ша с ябло­ка­ми. Косу она рас­пу­сти­ла, а руба­ха Хью дохо­ди­ла ей почти до колен. Фер­мер­ша улыб­ну­лась и сказала:

— Доб­рое утро. Меня зовут Лина.

* * *

Прой­дёт два года, в сен­тяб­ре я при­еду на кре­сти­ны Андрея. Ната­ша у них родит­ся ещё через год. К тому вре­ме­ни Хью и Лина пере­бе­рут­ся в Вер­монт, Хью облы­се­ет совсем, его сде­ла­ют зав­ка­фед­рой рус­ской лите­ра­ту­ры мест­но­го уни­вер­си­те­та. Там, в Мидл­бер­ри, когда-то читал лек­ции Сол­же­ни­цын. Лина будет сидеть с детьми, зани­мать­ся хозяй­ством — боль­шой дом, две лоша­ди, гуси, четы­ре акра зем­ли с пру­дом, в кото­ром я буду ловить жир­ных кара­сей, а после соб­ствен­но­руч­но жарить их в сметане.
Боль­шое солн­це, неж­но пер­си­ко­во­го цве­та, будет ска­ты­вать­ся за быст­ро тем­не­ю­щие хол­мы и кра­сить туман­ные горы на канад­ской тер­ри­то­рии в розо­вый цвет. Лина пой­дёт укла­ды­вать спать детей, а мы с Хью оста­нем­ся сидеть на веран­де и будем мол­ча смот­реть, как гас­нет небо.

У меня удач­но про­да­дут­ся две рабо­ты на «Кри­сти» я пере­бе­русь на Котель­ни­че­скую. В квар­ти­ру, где неко­гда жила бале­ри­на Ула­но­ва. С видом на Устьин­ский мост и Васи­лия Бла­жен­но­го. К сча­стью, гости­ни­цу, засло­ня­ю­щую храм, к тому вре­ме­ни уже сне­сут. Я так и не женюсь, хотя пару раз буду весь­ма бли­зок к это­му. Как гово­рит Хью — зна­чит, не судьба.

val@bochkov.com

Пуб­ли­ку­ет­ся с раз­ре­ше­ния автора.

Ори­ги­нал пуб­ли­ка­ции нахо­дит­ся на сай­те сете­во­го СМИ artmoskovia.ru | Если вы чита­е­те её в дру­гом месте, не исклю­че­но, что её укра­ли.