Игорь ШЕСТКОВ: «Внутри миров Босха мне было уютнее, чем в моей обычной советской жизни»

477

В петер­бург­ском изда­тель­стве «Але­тейя» выхо­дит пяти­том­ник Иго­ря Шест­ко­ва – мос­ков­ско­го худож­ни­ка и писа­те­ля, эми­гри­ро­вав­ше­го в Гер­ма­нию в 1990‑м – уже изда­ны три тома про­зы, на под­хо­де био­гра­фи­че­ские мате­ри­а­лы, а так­же кни­га эссе о худож­ни­ках «Шар­ман­щик с ули­цы Архи­ме­да». Рас­ска­зы­вая о масте­рах про­шло­го, сре­ди кото­рых Бру­но Шульц и Шагал, Ив Тан­ги и Кра­нах, Гойя, Дюрер и Босх, автор делит­ся с чита­те­лем сво­им худо­же­ствен­ным опы­том. Кни­га напи­са­на сво­бод­но и лег­ко, без пре­тен­зии на объ­ек­тив­ность, науч­ность или ком­пе­тен­цию искусствоведа.

– «До того, как стать писа­те­лем, Игорь Шест­ков был худож­ни­ком» – ска­за­но в анно­та­ции к вашей новой кни­ге эссе о масте­рах про­шло­го «Шар­ман­щик с ули­цы Архи­ме­да», выхо­дя­щей сей­час в изда­тель­стве Але­тейя в Санкт-Петер­бур­ге. Гово­рят, не быва­ет быв­ших спортс­ме­нов — а быва­ют ли быв­шие худож­ни­ки? Вы про­дол­жа­е­те сего­дня рисо­вать? И как у вас про­ис­хо­дил этот пере­ход – от рисо­ва­ния к писа­тель­ству? С чем он был связан?

- Разу­ме­ет­ся, быв­шие худож­ни­ки быва­ют. Напри­мер, я. Я рисо­вал с два­дца­ти лет. Страст­но и радост­но. Даже посе­щал одно вре­мя по вос­кре­се­ньям част­ные уро­ки рисо­ва­ния и живо­пи­си у «ста­ро­го масте­ра», уче­ни­ка Мале­ви­ча и Фаль­ка, Мои­сея Теве­ле­ви­ча Хаза­но­ва. Рисо­ва­ние помог­ло мне вна­ча­ле не сой­ти с ума во вре­мя обу­че­ния на мех­ма­те МГУ (мате­ма­ти­ка была мне глу­бо­ко чуж­да, такое быва­ет), а потом помог­ло выжить во вре­мя бес­ко­неч­но дол­го тяну­щих­ся деся­ти лет рабо­ты в науч­но-иссле­до­ва­тель­ском инсти­ту­те. Бес­смыс­лен­ной и непри­ят­ной для меня рабо­ты (и такое быва­ет). В сере­дине вось­ми­де­ся­тых я участ­во­вал в общих выстав­ках худож­ни­ков-нон­кон­фор­ми­стов Мос­ков­ско­го Гор­ко­ма Гра­фи­ков на Малой Гру­зин­ской ули­це, пока­зы­вал там абстракт­ные ком­по­зи­ции, сде­лан­ные под вли­я­ни­ем зна­ме­ни­то­го иера­та Миха­и­ла Шварц­ма­на. Судь­ба сло­жи­лась так, что я рисо­вал и в Гер­ма­нии. Пер­вые шесть лет эми­гра­ции. Потом насту­пи­ло горь­кое про­зре­ние. Как ни стран­но, про­зрел я после фор­маль­но­го успе­ха. Мини­стер­ство куль­ту­ры Сак­со­нии (я жил тогда в сак­сон­ском Хем­ни­це) опла­ти­ло и выпу­сти­ло к мое­му соро­ка­ле­тию цвет­ной ката­лог моих гра­фи­че­ских работ, кото­рым я пона­ча­лу очень гор­дил­ся. А затем… Затем, листая этот ката­лог, я вдруг понял, что рабо­ты мои – так себе. Не убеж­да­ют. Ужас­но! Какое-то вре­мя я еще рисо­вал, потом пере­стал. Уни­что­жил почти все мои рисун­ки, о чем не жалею. С тех пор я прак­ти­че­ски не рисую. Любовь моя к искус­ству, осо­бен­но к ста­ро­му, немец­ко­му и гол­ланд­ско­му и к экс­прес­сив­но­му евро­пей­ско­му искус­ству пер­вой поло­ви­ны два­дца­то­го века, одна­ко, не про­шла. Я жад­но посе­щал музеи и гале­реи, фото­гра­фи­ро­вал кар­ти­ны там, где это было воз­мож­но, поку­пал ката­ло­ги, раз­мыш­лял и писал о пред­ме­те сво­ей люб­ви. По-немец­ки в сере­дине и кон­це девя­но­стых годов вышли две неболь­шие кни­ги моих эссе. По-рус­ски сбор­ник моих эссе «Солн­це в футля­ре» впер­вые напе­ча­тал Сер­гей Юрье­нен в сво­ем изда­тель­стве. Для кни­ги «Шар­ман­щик с ули­цы Архи­ме­да» я собрал свои тек­сты об искус­стве раз­ных лет.

Как тако­во­го пере­хо­да от рисо­ва­ния к писа­тель­ству у меня не было. Рисо­вать я пере­стал года за два до кон­ца два­дца­то­го века, а писать про­зу по-рус­ски начал три или четы­ре года после нача­ла века два­дцать пер­во­го. Рисо­вать сло­ва­ми, пред­ло­же­ни­я­ми и абза­ца­ми – ока­за­лось для меня куда инте­рес­нее и пло­до­твор­нее, чем тушью или акри­ло­вы­ми крас­ка­ми. Объ­яс­нить это я не могу. Ино­гда, для того, что­бы най­ти нако­нец свой путь, при­хо­дит­ся вдо­сталь поплу­тать в жиз­нен­ном лаби­рин­те и съесть не один пуд соли.

- Совер­шен­но гени­аль­на опис­ка в гла­ве о Бру­но Шуль­це – «каче­ство этой гра­фи­ки остав­ля­ло жалеть луч­ше­го…» Дей­стви­тель­но – луч­ших, не попав­ших в ваши заме­ча­тель­ные обзо­ры, оста­ет­ся толь­ко пожа­леть! Чем, на самом деле, обу­слов­лен под­бор геро­ев – Бру­но Шульц, Аль­брехт Дюрер, Лукас Кра­нах, Иеро­ним Босх, Фран­сис­ко Гойя, Феликс Нус­с­ба­ум, Томас Ранфт, Миха­ил Шварц­ман? Ведь при пере­ез­де в Гер­ма­нию, как вы пише­те, появи­лась воз­мож­ность побы­вать во мно­гих музе­ях и уви­деть раз­ных мастеров…

- Вынуж­ден вас огор­чить. Это не опис­ка, ско­рее неточ­ность. Гра­фи­ка Бру­но Шуль­ца вели­ко­леп­на. Я имел в виду каче­ство иллю­стра­ций Шуль­ца в поль­ской кни­ге. Оно дей­стви­тель­но остав­ля­ло желать луч­ше­го. Поз­же я нашел дру­гие кни­ги и интер­нет­ные пуб­ли­ка­ции Шуль­ца и смог по-насто­я­ще­му хоро­шо рас­смот­реть его рабо­ты. Ори­ги­на­лы Шуль­ца я видел на неболь­шой выстав­ке в Поль­ском куль­тур­ном цен­тре в Берлине.

Чем обу­слов­лен мой выбор худож­ни­ков? Я пишу толь­ко о худож­ни­ках, рабо­ты кото­рых чем-то пора­зи­ли меня – как напри­мер фрес­ки Фео­фа­на Гре­ка в церк­ви Спа­са Пре­об­ра­же­ния в Нов­го­ро­де или кар­ти­на «Солн­це в футля­ре» сюр­ре­а­ли­ста Ива Тан­ги в музее Пег­ги Гуг­ген­хайм, на Боль­шом кана­ле в Венеции.

Пора­зи­ли меня и таин­ствен­ные, ни с чем не срав­ни­мые живо­пись и гра­фи­ка мос­ков­ско­го худож­ни­ка Миха­и­ла Шварц­ма­на. Его рабо­ты я наблю­дал впер­вые в при­сут­ствии масте­ра и его жены в их ком­му­нал­ке неда­ле­ко от Кабель­но­го заво­да в кон­це семи­де­ся­тых годов. Они ради­каль­но изме­ни­ли мою жизнь. Я стал под­ра­жа­те­лем Шварц­ма­на. Позд­нее, уже в Гер­ма­нии, пре­одо­лев эту напасть и набрав­шись уже не совет­ско­го опы­та, я про­сто дол­жен был напи­сать о нем.

О Лука­се Кра­на­хе Стар­шем я писал про­сто из-за бла­го­дар­но­сти. Я был бла­го­да­рен Кра­на­ху и его шко­ле за его пре­крас­ные рабо­ты, кото­ры­ми я насла­ждал­ся в музе­ях все­го мира. Осо­бен­но мно­го их в немец­ких музе­ях и церк­вях. Я неод­но­крат­но бывал в Вит­тен­бер­ге, где Кра­нах жил и рабо­тал, в Вей­ма­ре, где он умер и похо­ро­нен. Посе­тил и бавар­ский Кро­нах, в кото­ром Кра­нах родил­ся и вырос. Гео­гра­фия это­го город­ка помог­ла мне понять про­ис­хож­де­ние неко­то­рых стран­ных осо­бен­но­стей его ландшафтов.

На боль­шой выстав­ке гра­вюр Дюре­ра в Нюрн­бер­ге меня осо­бен­но заин­три­го­ва­ла его зна­ме­ни­тая «Мелан­хо­лия». Про­чи­тав несколь­ко книг о ней, я понял, что эта гра­вю­ра – загад­ка. Не рас­ко­ло­тый еще орех. Мне очень захо­те­лось его рас­ко­лоть. Для нача­ла при­шлось про­чи­тать огром­ный двух­том­ный фоли­ант Пете­ра-Клау­са Шусте­ра, в кото­ром собра­ны все вооб­ще воз­мож­ные интер­пре­та­ции «Мелан­хо­лии». Затем, при­шлось поез­дить по музе­ям, что­бы посмот­реть рабо­ты Дюре­ра в ори­ги­на­ле. Через несколь­ко лет заня­тий Дюре­ром я понял, что этот орех не надо рас­ка­лы­вать. Пото­му что…

Живо­пись Иеро­ни­ма Бос­ха сыг­ра­ла в моей жиз­ни осо­бую роль. Босх предо­ста­вил мне на сво­их полот­нах – убе­жи­ще. Как доб­рое посоль­ство ино­стран­ной дер­жа­вы. Несмот­ря на все ужа­сы, внут­ри его миров мне было уют­нее, чем в моей обыч­ной совет­ской жиз­ни. Мысль – волей или нево­лей – обра­ща­лась к его обра­зам. Когда на его родине, в Хер­то­ген­бос­се город­ские вла­сти орга­ни­зо­ва­ли выстав­ку, при­уро­чен­ную к 500-летию его смер­ти, я купил циф­ро­вую каме­ру и поехал в Гол­лан­дию. Отчет об этом путе­ше­ствии чита­тель най­дет в кни­ге. В том же году музей Пра­до в Мад­ри­де пока­зал огром­ную выстав­ку работ Бос­ха. И туда я тоже летал, и об этом путе­ше­ствии написал.

- Пяти­том­ник ваших тру­дов, куда вхо­дит и этот сбор­ник эссе о худож­ни­ках – солид­ное по нынеш­ним вре­ме­нам изда­ние. Рас­ска­зы и пове­сти, авто­био­гра­фи­че­ские замет­ки, запис­ные книж­ки… При этом на облож­ках – в основ­ном, рабо­ты извест­ных (и неиз­вест­ных) масте­ров, и, кажет­ся, толь­ко на одной из них – репро­дук­ция вашей кар­ти­ны. Это созна­тель­ное раз­де­ле­ние «веч­но­го» и «совре­мен­но­го»? И отче­го вы сами не оформ­ля­е­те свои книги?

- Мои­ми соб­ствен­ны­ми гра­фи­че­ски­ми рабо­та­ми, как я уже гово­рил, я недо­во­лен. Но эта рабо­та, пра­вая часть боль­шо­го, почти шести­мет­ро­во­го три­пти­ха, сде­лан­но­го мной к Все­мир­ной Выстав­ке в Ган­но­ве­ре 2000‑о года – пока­за­лась мне под­хо­дя­щей к тому про­зы «Пока­жи мне доро­гу в ад». И я пред­ло­жил ее дизай­не­ру «Але­тейи», Ива­ну Гра­ве. Иван – пре­крас­ный мастер, про­фес­си­о­нал, я не смог бы сде­лать такие хоро­шие облож­ки, какие дела­ет он. Поэто­му я усту­паю ему эту рабо­ту. Но кар­тин­ки на облож­ку при­сы­лаю ему я. Так мы раз­де­ля­ем труд.

Ни о каком созна­тель­ном раз­де­ле­нии «веч­но­го и совре­мен­но­го» и речи нет.

У кни­ги страш­ных рас­ска­зов «Фаб­ри­ка ужа­са» (Але­тейя, 2020) на облож­ке – фото­гра­фия сте­ны одно­го бер­лин­ско­го зда­ния в цен­тре. Эта сте­на дол­го при­вле­ка­ла тури­стов со все­го све­та – сво­и­ми граф­фи­ти. Сей­час ее не вид­но. Вплот­ную к ней постро­и­ли новое зда­ние. На облож­ке кни­ги «Сад насла­жде­ний» (Але­тейя, 2020) – фраг­мент огром­ной фрес­ки на остат­ках Бер­лин­ской сте­ны. У кни­ги «Шар­ман­щик с ули­цы Архи­ме­да» на облож­ке кар­ти­на немец­ко­го худож­ни­ка Фелик­са Нус­с­ба­у­ма. Твор­че­ству это­го худож­ни­ка, отправ­лен­но­го вме­сте с женой из Брюс­се­ля в Освен­цим в 1944 году и там уби­то­го, посвя­щен на его родине, в Осна­брю­ке, целый музей. Одно из эссе моей кни­ги – о Нус­с­ба­у­ме. На облож­ке послед­ней, пятой моей кни­ги, выхо­дя­щей в Але­тейе, «Доро­гая бук­ва Ю», – рабо­та одно­го чеш­ско­го худож­ни­ка, напи­сан­ная сто лет назад. Для фона зад­них обло­жек всех пяти книг исполь­зо­ва­лась гра­фи­ка Бос­ха и Гойи.

- Посе­ще­ние музеев и гале­рей, рас­смат­ри­ва­ние аль­бо­мов живо­пи­си и гра­фи­ки и раз­мыш­ле­ние об уви­ден­ном — все­гда было и оста­ет­ся вашим люби­мым вре­мя­пре­про­вож­де­ни­ем. Согла­сен, даже чте­ние газет, как писал Довла­тов, — тоже рабо­та писа­те­ля. Хотя, тот же Гес­се был уве­рен, что любой рабо­чий, узнав о том, на какие мело­чи он тра­тит дни, неде­ли и даже меся­цы – созер­ца­ние жиз­ни и празд­ные раз­мыш­ле­ния – ни за что не подал бы ему руку. В эми­гра­ции вы сра­зу заня­ли твор­че­скую пози­цию наблю­да­те­ля, заняв­шись, как вы пише­те в кни­ге «Доро­гая бук­ва Ю», «бла­жен­ным ниче­го­не­де­ла­ни­ем — бес­смыс­лен­ны­ми дела­ми», или был пери­од при­ну­ди­тель­ных, так ска­зать, руко­по­жат­ных работ?

- Отно­си­тель­но вашей пер­вой фра­зы. Не все­му напи­сан­но­му надо верить бук­валь­но. Даже если на облож­ке кни­ги сто­ит «Авто­био­гра­фи­че­ские замет­ки». Дело в том, что писа­тель, пишу­щий обыч­но так назы­ва­е­мую «худо­же­ствен­ную про­зу», не может взять и про­сто так напи­сать что-либо о себе. Он луч­ше дру­гих пони­ма­ет, что он сам, как впро­чем и любой дру­гой чело­век, – не явля­ет­ся един­ством. Чело­век, его созна­ние – это все­гда вари­а­ция чело­ве­ка. Короб копо­ша­щих­ся смыс­лов. Кон­ку­ри­ру­ю­щих мыс­лей и обра­зов. Зача­стую – хаос. Кро­ме того, сами смыс­лы, мыс­ли, обра­зы – мно­го­этаж­ные, неста­биль­ные, посто­ян­но меня­ю­щи­е­ся, пере­ли­ва­ю­щи­е­ся друг в дру­га, игра­ю­щие в чижи­ка, вра­ща­ю­щи­е­ся вокруг несколь­ких осей. Да еще лож­ные вос­по­ми­на­ния… амби­ции… актерство…

Коро­че, все мы чижи­ки и, что о себе ни ска­жешь, – все уже неправ­да, все уже уто­ну­ло в без­дон­ной глу­бине и выплы­вет ли сно­ва на поверх­ность – непо­нят­но. Пото­му писа­тель ста­ра­ет­ся в сво­ей про­зе – побыст­рее опе­реть­ся на пред­ме­ты, пей­за­жи, архи­тек­ту­ру, пого­ду… а мыс­ли и эмо­ции пове­сить на лите­ра­тур­но­го героя, и этот бед­ня­га дол­жен под­чи­нять­ся воле сво­е­го созда­те­ля, хотя бы какое-то вре­мя, что­бы хаос не про­рвал­ся в текст.

Да-да, писа­тель, пишу­щий «авто­био­гра­фи­че­ские замет­ки», часто врет как сивый мерин… пото­му что ему при­хо­дит­ся играть неза­вид­ную роль соб­ствен­но­го лите­ра­тур­но­го героя. Выду­ман­но­го героя. Ну и конеч­но пыта­ет­ся «кра­со­та­ми сти­ля» и «дове­ри­тель­ной инто­на­ци­ей» при­дать сво­им писа­ни­ям прав­до­по­доб­ность, про­бу­дить в чита­те­ле доверие.

Так вот… хва­тит тео­рии. Да, я рабо­тал в Гер­ма­нии на вполне офи­ци­аль­ных рабо­чих местах. Год был хоро­шо опла­чи­ва­е­мым «дирек­то­ром Рус­ско­го куль­тур­но­го про­ек­та». Устра­и­вал раз­лич­ные меро­при­я­тия (види­те, исполь­зую нена­вист­ный кан­це­ля­рит для прав­до­по­до­бия), так или ина­че свя­зан­ные с рус­ской куль­ту­рой. В неко­ем клу­бе. Сам про­чи­тал для пуб­ли­ки докла­ды о Кан­дин­ском, Габо, Вру­бе­ле, рус­ской иконе, Шварц­мане, Бул­га­ко­ве. Пока­зы­вал слай­ды. Зна­ко­мые акте­ры разыг­ры­ва­ли сцен­ки, чте­цы чита­ли лите­ра­ту­ру Тол­сто­ев­ско­го, клуб­ные дамы гото­ви­ли бли­ны с икрой, пев­цы пели арии из рус­ских опер и роман­сы и про­чее и про­чее. Несколь­ко лет рабо­тал гале­ри­стом в одной из город­ских гале­рей. И еще неко­то­рое вре­мя про­ра­бо­тал в музее Ван Де Вель­де. Водил экс­кур­сии и охра­нял сереб­ря­ные лож­ки и мебель. В оча­ро­ва­тель­ной вил­ле, похо­жей на огром­ный комод. Были конеч­но рабо­ты и поху­же, о кото­рых непри­ят­но упо­ми­нать. Все быва­ло. Какое-то вре­мя про­да­вал свои картины.

О пози­ции наблю­да­те­ля. Несмот­ря на то, что я с тех пор, как мы рас­ста­лись с женой, а про­изо­шло это доволь­но быст­ро (эми­гра­ция часто уни­что­жа­ет брак), жил с нем­ка­ми и общал­ся толь­ко с нем­ца­ми, несмот­ря на мое, потом и кро­вью заво­е­ван­ное немец­кое граж­дан­ство, — нем­цем-або­ри­ге­ном ни в Сак­со­нии, ни в Бер­лине я так и не стал. Хоро­шо это или пло­хо – не знаю. Был и остал­ся наблю­да­те­лем. Хотя, если не лука­вить, я был наблю­да­те­лем и в СССР. Может поэто­му и стал, в кон­це кон­цов писа­те­лем. Ведь наблю­де­ни­я­ми надо пери­о­ди­че­ски с кем-нибудь делиться.

- Ваш стиль в искус­ство­вед­че­ской, не побо­им­ся это­го сло­ва, про­зе инди­ви­дуа­лен, как и долж­но быть, и даже кон­ту­ры обще­из­вест­ных собы­тий у вас свои, пер­со­наль­ные. Вы слов­но «ощу­пы­ва­е­те», то бишь изу­ча­е­те вслух, на пись­ме, не толь­ко кар­ти­ну, но и мне­ния о ней, исто­рию созда­ния… Пише­те, слов­но для себя, а полу­ча­ет­ся, что мысль ори­ги­наль­на и вполне себе кон­ку­ри­ру­ет с офи­ци­аль­ны­ми мне­ни­я­ми: «Гру­бые немец­кие рас­пя­тия — вызов слад­ко­ва­то­му ита­льян­ско­му искус­ству». Это резуль­тат бесед, пус­кай даже с самим собой, при­ват­ных лек­ций – или про­сто мне­ние «част­но­го лица»? Ведь общие рас­суж­де­ния, пише­те вы, «даже такие кра­си­вые, как у Бру­но Шуль­ца», дав­но пере­ста­ли вас убеждать…

- Несчаст­ные уче­ные искус­ство­ве­ды, чаще все­го мас­ки­ру­ю­щие свое несча­стье все­знай­ством, высо­ко­пар­но­стью и неснос­ным мно­го­сло­ви­ем, не име­ют пра­во при­ве­сти в сво­их ста­тьях ни одно­го непро­ве­рен­но­го фак­та, ни одной не дока­зан­ной тео­рии. Любое их выска­зы­ва­ние, даже самое невин­ное, может быть лег­ко оспо­ре­но, если за ним не сто­ит запись в архи­ве, или хотя бы упо­ми­на­ние в пись­ме бух­гал­те­ра, совре­мен­ни­ка субъ­ек­та их иссле­до­ва­ний. А что, напри­мер, писать о Босхе, когда от его жиз­ни, кро­ме кар­тин, оста­лись толь­ко три или четы­ре ску­пые запи­си в архи­вах. А сам он не оста­вил ни одно­го пись­ма, ни одной запи­соч­ки, пото­му что ско­рее все­го был негра­мот­ным. Как рас­шиф­ро­вать его алле­го­рии и сим­во­лы, если он навер­ня­ка и не понял бы такие сло­ва – алле­го­рии и сим­во­лы. И не оста­вил нам ника­ких ключей.

Я не иссле­дую кар­ти­ны Бос­ха или Гойи. Точ­нее – иссле­дую, но не как уче­ный, а как бла­го­дар­ный зри­тель. Я пишу о них, как о реаль­ных сце­нах, я вхо­жу в эти деко­ра­ции, как в реаль­ный лес, я под­чи­ня­юсь их пра­ви­лам игры, я вхо­жу в кра­соч­ную плоть их пер­со­на­жей, и так пыта­юсь ожи­вить их. Пода­рить им суще­ство­ва­ние. Поде­лить­ся быти­ем. Выска­зы­ваю пред­по­ло­же­ния, осно­ван­ные толь­ко на моем опы­те созер­ца­ния и жиз­ни внут­ри кар­ти­ны. Спе­ци­а­ли­сты при жела­нии най­дут у меня оче­вид­ные ошиб­ки. Кста­ти, искус­ство­ве­ды не раз чита­ли мои тек­сты об искус­стве и часто меня хва­ли­ли. Хотя один раз, но толь­ко один – нашли у меня фаталь­ную ошиб­ку. Я напи­сал где-то, что кре­стья­нин у Дюре­ра несет кор­зи­ну с кар­тош­кой. Рецен­зент мест­ной газе­ты был безум­но рад опо­зо­рить меня. Напи­сал об этой кар­тош­ке целую ста­тью. Я горел от сты­да. Обид­ная ошиб­ка. Потом меня успо­ко­и­ли. Ока­за­лось, что этот рецен­зент лет десять назад напи­сал, что мол, Гёте поехал в каре­те к вок­за­лу в Веймаре.

- Есть ли кто-нибудь из совре­мен­ных писа­те­лей и худож­ни­ков, инте­рес­ный вам как масте­ру сло­ва и кисти?

- Мой ответ вас воз­мож­но разо­ча­ру­ет. Лет десять назад я пере­стал посе­щать гале­реи совре­мен­но­го искус­ства. Пото­му что то воз­му­ти­тель­ное шар­ла­тан­ство, кото­рое сей­час назы­ва­ет­ся инстал­ля­ци­ей, хепе­нин­гом, кон­цеп­ту­а­лиз­мом и про­чи­ми сло­ва­ми-пустыш­ка­ми мне не инте­рес­но. Это мусор. А с писа­те­ля­ми дело обсто­ит так: Я могу читать по-немец­ки, но не полу­чаю от это­го удо­воль­ствия и не могу потом ска­зать, что хоро­шо, а что не очень. Поэто­му я не читаю по-немец­ки ниче­го, кро­ме ново­стей, рас­пи­са­ния авто­бу­сов и искус­ство­вед­че­ских книг. А по-рус­ски — читаю. Но не кни­ги, а толь­ко несколь­ко стра­ниц из кни­ги. Обыч­но одно­го абза­ца быва­ет достаточно…

- Бла­го­да­рю за чест­ный ответ. И все-таки желаю новых откры­тий, и уда­чи вам в даль­ней­ших наблю­де­ни­ях и исследованиях.

Бесе­до­вал Олег БУГАЕВСКИЙ

Ори­ги­нал пуб­ли­ка­ции нахо­дит­ся на сай­те сете­во­го СМИ artmoskovia.ru | Если вы чита­е­те её в дру­гом месте, не исклю­че­но, что её укра­ли.